Мы находим папу в спальне. Он сидит на краю кровати в килте и длинных гольфах и выглядит совершенно измотанным.

В воздухе держится запах его лосьона после бритья, смешанный с полиролью для мебели. Повсюду тёмное дерево. Я нечасто бывала в этой комнате. Мы с родными были ближе друг к другу, чем многие знакомые мне семьи из нашего круга, но и у нас всегда существовала строгая иерархия. В родительские комнаты детям вход был закрыт.

Наверное, не зря. В детстве мы трое были настоящими бедствиями.

— Папа. Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. — Адреналин толкает меня вперёд.

Его взгляд цепляется за горсть флаконов с таблетками у меня в руках. К моему удивлению, плечи у него опускаются, и он устало вздыхает.

— Вам обоим лучше присесть.

Господи. Не те слова, которые хочется услышать от родителя.

Сидеть я не могу. Вместо этого хожу по комнате, и при каждом шаге таблетки гремят во флаконах.

— Я взломала шкафчик. Присцилла толкла таблетки и подмешивала их тебе в напитки. Потом я услышала, как ты говорил, что постоянно устаёшь, и сложила два и два…

— И получила сто, — вздыхает папа.

— Но я не знаю всех этих названий. Откуда тебе знать, что именно она тебе даёт?

— Мэгги. — В том, как он произносит моё имя, слышится явный укор.

— Я думала, она тебя травит, чтобы выйти за тебя замуж, а потом убить. И захватить твой бизнес.

— Мэгги, — повторяет он, на этот раз достаточно твёрдо, чтобы остановить поток слов, который из меня льётся.

Папа трёт лицо ладонью, проводя по морщинам с таким видом, будто его окончательно доконали.

— У меня рак мочевого пузыря, — говорит он.

Что?

По отдельности я понимаю каждое слово, но никак не могу связать их с папой. Папу ничто не остановит. С ним опасно связываться. Он всегда казался больше самой жизни.

Из груди вырывается сдавленный всхлип, когда я поворачиваюсь к нему.

— Нет. Не может быть.

— Может.

— Нет, — повышаю я голос. — Ты не болеешь. Ты ещё слишком молод для такого.

Мозг словно отключается от одной этой мысли. Должно быть, это какая-то извращённая шутка.

Роман берёт меня за руку, и от его нежного прикосновения я напрягаюсь. Слишком много доброты. Я не хочу плакать, но именно она вот-вот заставит меня сорваться.

— Мы обнаружили его рано, — говорит папа. — Очень рано. Он поддаётся лечению, а ты знаешь, какой у меня отличный врач. Я ничего не скрываю, просто не хочу никого тревожить перед свадьбой. Незачем.

— Незачем? — Голос срывается. — Незачем рассказывать мне?

— Мэгги…

— Ты не можешь вечно обращаться с нами как с детьми, папа. Особенно когда ждёшь, что мы будем заниматься тем, к чему ты нас готовил.

Папа мельком смотрит на Романа, оценивая его реакцию на мои слова, и вздыхает.

— Я хотел сначала всё уладить. Убедиться, что бизнес не пошатнётся.

Я коротко, невесело смеюсь.

— Так всё дело в бизнесе?

— Дело во всём, — отвечает он. — И да, бизнес тоже сюда входит.

— У тебя всегда всё сводится к грёбаному бизнесу! — выпаливаю я.

— Ты хороший человек. Ты мне нравишься, — обращается папа к Роману.

Роман моргает.

— Спасибо.

— Но вы с Мэгги друг другу не подходите.

Эти слова пронзают меня насквозь.

Не подходим?

Будто мы не пара, а два предмета мебели из разных гарнитуров. Хотя для него мы, конечно, пара: он ведь не знает, что наши отношения притворные.

— Так что оставайтесь, наслаждайтесь свадьбой. Веселитесь вместе. Но поймите: эти отношения не могут длиться вечно.

Что-то внутри меня наконец ломается. Трескается где-то глубоко.

Я не доверяю собственному голосу, поэтому разворачиваюсь и ухожу.

Роман идёт за мной, пока я не останавливаюсь у своей комнаты. Тяжело прислоняюсь к стене. Хочется выдрать к чёрту эти дурацкие приглаженные волосы.

— Мне жаль, что так вышло с твоим папой.

— А мне жаль, что я втянула тебя во всё это. — Я выдавливаю надломленный смешок, по которому прекрасно слышно, насколько мне сейчас паршиво. — Хорошо, что наши отношения ненастоящие, да?

Роман вздрагивает, и я жалею о сказанном почти сразу, как слова срываются с языка.

— Да, — вздыхает он.

Но лицо у него такое, словно я только что со всей силы пнула его между ног.

 

 

Мэгги нехотя возвращается к свадебным приготовлениям. Похоже, старается избежать неловкости, повисшей между нами после её разговора с Эваном.

Я остаюсь внизу с Фрейзером. Больше мне всё равно некуда податься. Как обычно, пятое колесо в телеге.

Фрейзер прислонился к окну со стаканом какой-то выпивки, которая, наверное, стоит дороже моего мотоцикла, и смотрит на лужайки. Его руки покрыты татуировками, так что белая рубашка напоминает книжку-раскраску. Среди этого лощёного богатства он выделяется почти так же сильно, как я, только совсем по-другому.

— Выглядишь паршиво, — замечает он.

— И тебе доброе утро, — отвечаю я.