На торжество приехал Джеймс Рутерфорд, будущий сводный брат Мэгги. Красавец, даже на мой взгляд. Резкие черты лица, пронзительный взгляд. Мэгги сообщает, что он настолько же опасен, насколько выглядит, и что у него с Элизой здоровое — или, скорее, крайне нездоровое — соперничество.

В основном они соревнуются, кто первым устранит цель с самой высокой наградой.

Или кто расправится с ней изощрённее.

От одной мысли об этом еда застревает в горле. Элизе бы вышагивать по подиуму, а не выслеживать подонков и отправлять их на тот свет.

— Тебе всегда недоставало изящества, Элиза, — любезно замечает Джеймс, словно речь идёт не о том, как лишать людей жизни.

Элиза улыбается с ангельской невинностью.

— А ты всегда путал количество с мастерством. Как и большинство мужчин, наверняка пытаешься что-то компенсировать…

Челюсть Джеймса напрягается, прежде чем он делает медленный, размеренный глоток вина.

— Забавно слышать это от тебя, — отвечает он.

Мэгги толкает меня коленом под столом и вкладывает свою руку в мою. Жест солидарности, наверное?

К середине десерта за нашим столом уже вовсю хвастаются своими зверствами, и я гадаю, не позеленело ли у меня лицо — так меня мутит. Остальные за столом смеются, пока Элиза увлечённо рассказывает вполголоса — достаточно громко, чтобы мне волей-неволей приходилось слушать, но не настолько, чтобы этот тошнотворный разговор услышали за другими столами.

— …и, честно говоря, — говорит Элиза, покачивая вино в бокале, — он никак не мог заткнуться. Всё говорил. Говорил. И говорил. А уж если я чего и не выношу, так это мужчин, которые не знают, когда пора закрыть рот.

— Учту, — шепчу я Мэгги, которую от разговора мутит не меньше моего.

Джеймс ухмыляется, явно наслаждаясь каждым словом.

— Значит, ты задушила его собственными кишками?

Глаза Элизы широко раскрываются в притворном удивлении.

— Джеймс. Не выражайся так грубо.

— Но именно это ты и сделала. Твоя репутация тебя опережает.

— Да, но в твоём изложении всё звучит так… грязно.

— Так и было. Я слышал, одна петля лопнула, и он захлебнулся собственной…

Нет уж. Этого я слушать не стану. Оглядываю зал, ослабляя галстук: меня бросает в жар.

Люди за столом смеются, а я пытаюсь заглушить разговор.

Мэгги, кажется, вот-вот рухнет лицом в десерт. Улыбка застыла, глаза стали огромными, а лицо побледнело.

Я наклоняюсь ближе и тихо спрашиваю:

— Ты в порядке?

— Угу, — врёт она. — Просто странно слышать такое от младшей сестры, которая, знаешь ли, когда-то играла в «Барби».

— Возможно, игра «Операция» подошла бы ей больше.

Микрофон появляется словно из ниоткуда.

Кто-то из персонала вкладывает его в руку Мэгги. Не припомню, чтобы она предупреждала о речах. Мэгги смотрит на микрофон как на гранату, которая вот-вот взорвётся у неё перед носом.

Если что-то и должно взорваться у неё перед лицом…

Нет, Роман. Сосредоточься. Последнее, что мне сейчас нужно, — чёртова эрекция.

— О, — говорит она достаточно громко, чтобы люди начали оборачиваться. — О. Нет. Это… Я…

Эван широко улыбается ей.

— Пару слов, дорогая. Для гостей. Ты старшая.

Мэгги судорожно сглатывает и неохотно встаёт, теребя основание микрофона. Кажется, ещё немного — и она бросится к ближайшему выходу. Я чуть отодвигаю стул: если она побежит, я побегу за ней.

Костяшки пальцев белеют: так крепко она сжимает микрофон. Когда пытается заговорить, из динамиков раздаётся оглушительный визг. Мэгги морщится и краснеет.

Потом она смотрит на отца, и плечи чуть опускаются. Смирилась.

Сегодня вечером Эван выглядит уставшим. Наверное, это моя вина — наша с ним выпивка даром не прошла. Но иначе пришлось бы продолжать играть в гольф, а играю я в него чертовски плохо.

— Я… так. Привет. — Голос у неё дрожит. — Спасибо всем, что приехали. Знаю, многим пришлось проделать долгий путь. И погода у нас, как обычно, дождливая.

По залу прокатывается вежливый смех.

— Я просто хотела сказать, как благодарна всем, что вы здесь. Ради моей семьи. Ради папы и Присциллы. И нас, детей. Хотя какие мы дети, конечно. Мне скоро тридцать, господи! — Боже, она несёт всё подряд. — Но вы понимаете, мы ведь их дети. Ну, не Присциллы, конечно. Хотя Джеймс…

Она замолкает и сглатывает, пока люди смотрят на неё.

— Я долго жила в Лондоне, многие из вас знают, — торопливо продолжает она. — Будто можно просто не участвовать в жизни семьи. Иногда на расстоянии всё проще. Я отшучиваюсь, потому что шутить легче, чем признаться, что боюсь всё испортить.

У меня сжимается грудь, пока микрофон дрожит в её руках.

— Но недавно я поняла, что, возможно, оставаться в стороне — тоже риск. — Её взгляд на миг скользит к Присцилле. — Что оставлять всё на других — ещё не значит кого-то уберечь.

Остальные члены семьи недоумённо переглядываются — все пытаются понять, к чему клонит Мэгги.

— Я знаю, что сопротивлялась тому, чего от меня ждут, но, может, пора всерьёз заняться делом. Взять на себя ответственность.

О нет.