Дверь мягко закрывается.

— Пожалуйста, скажи, что она про лазертаг. Или стрельбу по тарелкам. Не по людям.

Наши сумки уже стоят возле дивана, и я устало плюхаюсь рядом с ними.

— Конечно, по тарелкам. Мы же не монстры. — Мэгги неловко стоит, сжав руки по бокам.

— Значит, вот она, твоя семья, — говорю я, потянувшись за упаковкой песочного печенья с подноса на кофейном столике. Тут всё как в отеле.

— Не вся. Ещё мой брат. Но заставить его общаться с семьёй сложнее, чем заставить меня сюда приехать. Я знаю, их слишком много.

— Это ещё мягко сказано.

Мэгги начинает ходить по комнате, пока я хрущу песочным печеньем.

— Мы не обязаны спать в одной кровати. Я могу лечь на диване.

— А ты уверена, что твоя сестра не ворвётся сюда и не найдёт тебя там?

Мэгги издаёт несчастный звук.

— Я могу спать на полу, за кроватью, на всякий случай.

— Ты не будешь спать на полу.

— Почему тебя это волнует? Я думала, ты будешь счастлив видеть, как мне неудобно после всего, что я сделала.

Когда я видел её в гостиной — напряжённую, притворяющуюся перед собственной семьёй, — где-то под рёбрами у меня поселилась жалость.

— Я просто не хочу объяснять твоей психованной семейке, почему у тебя спину прихватило ещё до свадьбы.

Подготовка ко сну выходит неловкой. Мы молча чистим зубы в ванной размером со студию. Переодеваемся по очереди, избегая друг друга. На пижаме Мэгги красуются крошечные таксы. Некоторые из них в шляпах. Безумие.

Я сажусь на самый край кровати. На очень дальний край.

Когда она ложится, между нами остаётся целая пропасть.

В комнате мёртвая тишина, нарушаемая только потрескиванием камина и слабым воем ветра. Мне хочется накричать на неё за то, что она привезла меня сюда. Заставить её извиниться и пообещать отвезти меня домой первым же утром. Найти телефон и вызвать полицию. Я всё ещё не уверен, что её рассказы о семье — правда, а не попытка запугать меня и заставить вести себя смирно. Но если это всё правда… что опаснее: пытаться сбежать или просто дождаться конца?

Я прочищаю горло.

— Итак…

— Итак.

— Когда свадьба?

Она тяжело сглатывает и продолжает смотреть на балдахин над нами.

— Через шесть дней.

Я резко поворачиваю голову к ней.

— Шесть дней?

— Да.

Шесть дней в этой огромной клетке с моим похитителем. Твою мать.

— И что, по-твоему, мы должны делать всё это время?

Мэгги теребит край пижамной футболки.

— Будут вечеринки. И репетиции. И игры.

— Игры?

— Это целая традиция. Свадьба высшего общества. У них всё не ограничивается одним днём. Одно мероприятие сменяет другое. Для семьи, для гостей…

— Ебать.

Брови Мэгги поднимаются.

— Не в этом смысле. Господи, Мэгги. Я даже не уверен, что проснусь завтра целым.

Она краснеет.

— Да, — тихо шепчет она. — Я тоже.

— Это совсем не внушает уверенности, — говорю я.

— Если ты ищешь уверенность, то выбрал не ту женщину. Я могу предложить тебе пластиковые стяжки и тревогу, может быть, ещё слегка подгоревшее печенье. Но за уверенностью тебе к моей сестре. Это одна из множества причин, почему все предпочитают её.

Я переворачиваюсь на бок лицом к Мэгги.

Мне хочется сказать ей, что всё, что она думает о себе, неправда. Стоит ей дать кому-нибудь хоть малейший шанс, и желающие пригласить её на свидание найдутся. Но потом я вспоминаю, кто она на самом деле… И не могу заставить себя поверить в эту мысль. Милая странная соседка — совсем не та, за кого я её принимал.

Вместо этого я закрываю глаза, отгораживаясь от неё, и надеюсь дожить до утра.

 

 

Стрельба по тарелкам — ещё одно развлечение, которое, я уверена, придумали исключительно для того, чтобы выставить меня идиоткой. Скользкая грязь, громкие выстрелы, от которых я каждый раз вздрагиваю, и моя полная неспособность хоть во что-нибудь попасть.

У меня чертовски замёрзли пальцы, задница онемела, а я изо всех сил пытаюсь справиться с насморком и не вытереть нос рукавом, как четырёхлетний ребёнок. Куда ни посмотри, всё вокруг зелёное и покрыто сверкающим слоем инея.

Элиза выглядит безупречно в своей вощёной куртке, обтягивающих брюках и элегантных сапогах для верховой езды. Волосы собраны в высокий рыжий хвост, а ружьё лежит у её плеча так, будто создано исключительно для того, чтобы дополнять её крутость. Она спокойно разбивает одну тарелку за другой, словно это ничего не стоит.

Мой брат Фрейзер держится чуть в стороне, засунув руки глубоко в карманы куртки. Он сгорбился и выглядит почти таким же несчастным, как я. Но когда всё-таки стреляет, то хотя бы иногда попадает по этим чёртовым тарелкам.

А ещё здесь Роман.

Роман, который, судя по всему, в жизни ни во что не стрелял, освоился с ружьём так легко, будто всю жизнь только этим и занимался.

Раздражающе естественно.