— Готова поспорить, она считает, что солнце светит прямо из твоей идеально подтянутой задницы.

Роман ухмыляется.

— Рад, что ты заметила, какая у меня идеальная задница. Не зря столько приседал. А вообще бабуля считает, что я несу полную чушь.

— Она не ошибается, — говорю я, приподнимая брови.

Он внимательно смотрит на меня, а потом поднимает руку.

Господи, что он делает? Пульс сбивается с ритма.

Его большой палец касается моей щеки, стирая полоску грязи. Прикосновение короткое, но по мне всё равно пробегает дрожь, которую я не могу скрыть. То, как у меня перехватывает дыхание, просто унизительно.

Его рука задерживается рядом, почти не касаясь меня, но достаточно близко, чтобы я ощущала её тепло. Мир сужается до пространства между нами, и я начинаю гадать, чувствует ли он ко мне хоть что-то? Но что именно? Или это просто способ втереться ко мне в доверие, чтобы потом сбежать? Рядом с ним у меня голова словно набита ватой.

— Тебе не обязательно быть похожей на них, — тихо говорит он. — Ты странная… но в хорошем смысле. Ну, кроме похищения. Это уже плохая странность.

У меня сжимается горло.

— Я была в отчаянии.

— Я знаю. — Лицо Романа смягчается, и я не могу понять, что это: жалость или нечто куда более приятное.

Сердце пропускает удар, когда он облизывает нижнюю губу, а я никак не могу отвести взгляд от его глаз.

 — Тебе, наверное, стоит привести себя в порядок, — говорит он, разрушая то, что только что возникло между нами.

 — Да. Наверное.



Кухня совсем не изменилась.

Она и едой-то почти не пахнет. Повара чаще пользуются профессиональной кухней. А красивая семейная кухня пахнет лимонной полиролью и медными кастрюлями. Теми самыми, что висят сверкающей гирляндой над кухонным островом. Теми самыми, которыми, сколько себя помню, никто ни разу не пользовался. Хотя я выросла в этом доме, кухня никогда не казалась мне уютной. Словно выставочный интерьер. Созданный для красоты, а не для жизни.

Шеф-повар проходит мимо, никак меня не замечая, и это даже к лучшему. Возможно, даже предпочтительнее. Он выглядит в этом пространстве так же неуютно, как и я.

Присцилла стоит у тележки с напитками спиной ко мне и размешивает папин виски. Что уже странно, кто вообще размешивает виски? Я делаю шаг в сторону, пытаясь заглянуть мимо её стройной фигуры.

В её руке что-то есть, и я замечаю короткий отблеск у её кожи. Что она делает?

Это маленький прозрачный флакон. И в следующую секунду он исчезает у неё в декольте.

Мне хочется подойти и выхватить его из ложбинки между её чересчур безупречными грудями или наброситься на неё с обвинениями, не подумав. Но устраивать сцену будущей мачехе, пожалуй, не самая разумная идея.

— Что это было? — спрашиваю я.

Присцилла поворачивается, слегка приподняв брови. На лице у неё такое безмятежное выражение, словно я попросила повторить рецепт.

— Прости?

— Что ты добавила в папин виски?

Её взгляд скользит к стакану и обратно ко мне.

— О. Ничего.

Ненавижу этот тон. То, как они с папой всегда разговаривают со мной, будто я ребёнок. Мне почти тридцать, чёрт возьми.

— Что это было? — требую я.

— Добавка от давления. Он забывает принимать таблетки, а мне не хочется пилить его при персонале. Не переживай так, милая.

Я хочу принять её объяснение, но что-то всё равно не даёт покоя.

— Я не знала, что он что-то принимает. — Я не отступаю, вглядываясь в её лицо в поисках хоть малейшего признака тревоги.

— Оно новое. Врач посоветовал. Тебе не о чем беспокоиться, — она берёт стакан и смотрит на меня так, будто пытается успокоить. Но спокойнее мне не становится. — Ты всегда начинаешь нервничать, когда возвращаешься домой. Может, тебе стоит прогуляться.

Я смотрю через дверной проём на папу, который смеётся вместе с Фрейзером в соседней комнате. Расслабленный и совершенно ничего не подозревающий.

— Могла бы сказать ему, — говорю я.

— Он знает, — спокойно отвечает она. — Не стоит делать из этого проблему.

Тема закрыта. Присцилла снова поворачивается к тележке, берёт стакан и уходит к папе.

Я чувствую, как к шее подступает жар, пока смотрю ей вслед. Здесь ничего не меняется. Даже этот новый член семьи ожидает, что я просто буду слушаться и подчиняться. Одна из многих причин, почему я уехала в Лондон, — желание оказаться там, где не чувствуешь себя ребёнком в теле взрослого. Там, где у меня есть свобода воли.

Может, ничего страшного и нет, говорю я себе. Может, этот дом просто сводит тебя с ума и ты начинаешь видеть угрозы повсюду.

Я возвращаюсь в комнату и присаживаюсь на подлокотник папиного кресла. Он улыбается мне.

Когда папа тянется за стаканом, я делаю вид, что хочу коснуться руки Романа, чтобы подобраться поближе к папе.