Чуть не спотыкаясь на ходу, я вбегаю в спальню и лихорадочно перебираю одежду. Он сказал одеться потеплее, но что это значит? Нужно выглядеть нарядно, проследив, чтобы руки и ноги были закрыты? Или джинсы тоже подойдут?

Я быстро пишу ему, прося уточнить, и телефон тут же звонит у меня в ладони.

— Виа, — низко и томно произносит он моё имя. — Ты опять себя накручиваешь?

— Нет, — возражаю я. — Но ты не сказал мне, что…

— Мы идём на каток.

Каток. Невольно улыбаюсь. Примерно неделю назад я вскользь упомянула, что никогда не каталась на коньках. То, что он меня услышал и запомнил, значит для меня больше, чем он может себе представить.

— Значит, джинсы и свитер?

— Идеально. Скоро буду.

Бросаю телефон на кровать и достаю из ящика комода свои любимые джинсы. Они у меня в любимчиках уже много лет, и не зря: сидят как вторая кожа, а задница в них выглядит просто потрясающе.

Застегнув пуговицу и молнию, поворачиваюсь к зеркалу, упираю руки в бока и оцениваю свой чёрный кружевной бюстгальтер.

— Постоянно его ношу, — бормочу я своему отражению.

Отворачиваюсь от зеркала и выбираю один из самых мягких свитеров. В сочетании с пуховиком и перчатками мне точно не будет страшен холод.

Я как раз надеваю обувь, когда раздаётся стук в дверь.

— Минутку, — кричу я.

Хватаю сумочку, перекидываю её через плечо и открываю дверь.

Гладко выбритый, с тёмными прядями, выбившимися из-под серой шапки, он ёжится от холодного ветра и выглядит так, что его немедленно хочется поцеловать.

— Привет, — говорит он; кончик его носа уже покраснел от холода.

Я не отвечаю «привет» — по крайней мере, словами. Встаю на цыпочки, подаюсь вперёд и целую его. Мне хочется гораздо большего, чем просто поцелуй, но пока придётся довольствоваться этим.

Когда я опускаюсь на пятки, он широко улыбается мне.

— Ну, привет, — мурлычет он. — Мне нравится такое приветствие.

Я улыбаюсь в ответ, и в груди разливается сладкое, щемящее чувство.

— Я скучала по тебе.

Страшно в этом признаться. Признать, что я так к нему привязалась и настолько остро чувствую его отсутствие, когда мы не видимся. И всё же хочу, чтобы он знал. Мне всегда было трудно выражать чувства словами — так даёт о себе знать та часть меня, которую глубоко ранил Чейз. Но благодаря Риду оставленная им зияющая рана на сердце затянулась. Рид словно наложил на неё швы собственным именем.

Я запираю дверь и поворачиваюсь, протягивая руку к перилам, чтобы не поскользнуться на лестнице, но тут же замираю. Мой взгляд устремляется к Риду.

— Ты посыпал солью ступеньки.

Я собиралась зайти в хозяйственный магазин за солью, но забыла. Я просто не привыкла, что об этом вообще нужно заботиться.

Рид пожимает плечами, словно это пустяк.

— У меня в машине была.

Ему это может казаться мелочью, но для меня это очень важно. Он понял, что нужно сделать, и сделал это.

— Как твоя сестра? — спрашиваю я почти каждый день с тех пор, как он рассказал мне о случившемся. Даже представить не могу, какой тяжелой травмой стала эта ситуация для них всех.

— Ей уже лучше. Она собирается скоро съехать. Думаю, ей пойдёт на пользу жить отдельно вместе с Лили.

— А как к этому относится твой отец?

На удивление, говорить с Ридом о Деррике совсем не странно. Помогает то, что у нас было всего одно неудачное свидание и я никогда не испытывала чувств к его отцу.

Он поправляет шапку и открывает для меня пассажирскую дверь. Я сажусь в машину, а он своим телом защищает меня от холода.

— Думаю, он расстроен сильнее, чем показывает. Впервые он останется совсем один.

Я хмурюсь.

— Должно быть, это тяжело.

Рид пожимает плечами.

— Уверен, что так и есть, но, возможно, ему это пойдёт на пользу. Жизнь — это не только забота о нас. Он всю жизнь ставил нас на первое место. Он заслужил право наконец-то подумать о себе.

Он закрывает дверь, садится на своё место, заводит двигатель и улыбается мне.

— Не терпится покататься?

Я улыбаюсь ему в ответ.

— Ты даже не представляешь.

Терпеть не могу кататься на коньках.

Или, может, это коньки меня терпеть не могут.

Я в четвёртый раз шлёпаюсь на лёд задницей вперёд, а какой-то мальчишка неподалёку смеётся. Не могу его винить: наверное, довольно забавно наблюдать, как один и тот же человек падает снова и снова. Мимо меня, пошатываясь, проезжает девочка, крепко вцепившись в конструкцию, похожую на ходунки.

Мне бы такую штуку.

Рид, сжав губы, чтобы не рассмеяться, протягивает руку, помогая мне подняться.

— У меня это ужасно получается, — ворчу я, морщась от боли в ягодицах. На них точно останутся синяки. Понятия не имею, как буду сидеть в машине по дороге домой.

— У любого навыка своя кривая обучения.

— Моя кривая обучения замкнулась в круг.