В доме пугающая тишина, отчего я нервничаю ещё больше.

Сначала иду в ванную, чтобы проверить, как там Лили, но замираю в дверях. Дверь открыта; сестра сидит на полу, рыдая и обнимая Лили. Та тоже плачет, прижимаясь к маме.

Щека Лейлы покрыта запекшейся кровью, а у линии роста волос — рассечение. Я осматриваю её с ног до головы, выискивая другие повреждения. Вроде бы всё цело, но на лице останутся жуткие синяки, а на руке виднеются кровоподтеки, четко повторяющие форму пальцев.

Я сжимаю кулаки.

— Где он?

Она качает головой:

— У-ушёл.

Во мне закипает ярость. Больше всего на свете мне хочется избить этого ублюдка до полусмерти, так что, пожалуй, к лучшему, что он ушёл.

— Едет полиция, — говорю я ей. — Тебе нужно с ними поговорить.

— Я н-не могу.

— Почему? — Слово звучит резко; она вздрагивает.

— П-просто п-посмотри на м-меня. В-вот п-почему.

Я смотрю на неё, и сердце сжимается от боли. Она заслуживает гораздо лучшего. Почему она этого не понимает?

— Именно поэтому тебе нужно с ними поговорить.

Она коротко кивает, прижимая голову Лили к своей шее.

Убедившись, что с ней всё в порядке и что Брэндона здесь нет, я выхожу встретить полицейских и впустить их в дом. Вместе с ними подъезжает скорая; стоит мне указать направление, и медики сразу спешат в ванную.

Когда полиция берёт дело в свои руки, я звоню отцу.

— Привет, что случилось? — спрашивает он. На заднем плане слышен звук закрывающейся дверцы его пикапа.

Живот скручивает от напряжения, я медлю. Невозможно подобрать слова, чтобы сообщить отцу, что парень его дочери избил её.

— Это… э-э… Лейла. Приходил Брэндон, и он… э-э… он сделал ей больно.

Блядь. Я запинаюсь на каждом слове. Мозг всё ещё пытается осмыслить происходящее.

— С ней всё в порядке? — Страх в его голосе едва не сбивает меня с ног.

Ни один родитель — да и вообще ни один человек — не идеален, но отец делал для нас всё, что мог. Я точно знаю: он любит нас всем сердцем и, не раздумывая, отдал бы жизнь за любого из своих детей.

— Она… она поправится. — Не хочу говорить, что с ней всё в порядке: не представляю, как после такого с ней может быть всё в порядке. — Сейчас здесь полиция. Когда я приехал, Брэндона уже не было.

— Откуда ты узнал? Ты заезжал?

— Мне позвонила Лили.

Он ругается.

— А я всё гадал, почему у меня пропущенные от Лейлы. Думал, это Лили проверяет, везу ли я домой «Макдоналдс», как обещал. Я… блядь.

— Ты не мог знать, пап.

— Я приеду так быстро, как смогу, ладно?

— Я никуда не уйду.

Закончив разговор, я убираю телефон в карман и смотрю на Лейлу. Она уже встала и сидит на кухонном стуле: медики её осматривают, а полицейские задают вопросы. Глаза у неё покраснели, нижняя губа дрожит, но она изо всех сил старается держаться ради дочери.

Лили соскакивает с её колен и бежит ко мне, обхватывая меня за талию.

— Спасибо.

Блядь. Это простое «спасибо» пронзает самое сердце. Лили вообще не должна была оказаться в положении, когда пришлось звонить мне по такому поводу.

Я приседаю, чтобы быть с ней на одном уровне, и крепко прижимаю её к себе. Я бы никогда не простил себе, если бы с Лили или моей сестрой что-то случилось. Как бы я ни злился на Лейлу за то, что она оставалась с Брэндоном, я бы никогда не пожелал, чтобы подобное произошло.

— Ты такая смелая, — тихо говорю я Лили. Боюсь напугать её после того, что ей пришлось пережить сегодня вечером. — Я так рад, что ты мне позвонила.

Она кивает, и на глазах у неё выступают слёзы. Когда её нижняя губа начинает дрожать, меня словно бьют под дых. Я снова крепко обнимаю её.

К тому моменту, как в дом врывается отец, уже выяснилось, что рана на голове Лейлы не требует наложения швов.

— Господи Иисусе, Лейла. — Отец осматривает её и не выдерживает. Мужчина, которого я ни разу не видел плачущим со дня смерти мамы, рассыпается на глазах.

Полные шока глаза Лейлы на мгновение встречаются с моими.

— Не знаю, что бы я делал, если бы с тобой что-то случилось. — Он неловко склоняется над ней: видно, что хочет обнять, но боится причинить боль.

— Папа, — всхлипывает она. И ему больше не нужно беспокоиться о том, что он может сделать ей больно, потому что она сама бросается к нему в объятия. Я не видел, чтобы она обнимала его — по крайней мере так, — с самого детства.

Лейла всегда конфликтовала с отцом чаще, чем я. Она была бунтаркой, трудным ребёнком, поэтому они вечно ссорились. А мне было совершенно неинтересно то дерьмо, в которое она ввязывалась.

Кто-то прочищает горло, привлекая моё внимание.

— Это вы звонили? — Я киваю. — И вы прибыли первым? — Снова киваю. — Нам нужно взять у вас показания.

— Хорошо. Лили, побудь пока с мамой и дедушкой? Я скоро вернусь.

Она кивает, вытирая заплаканное лицо о мою толстовку.