— Я знаю, что у вас с мамой… своеобразные отношения.

Мягко сказано. Конечно, могло быть и хуже, но мои отношения с родителями далеки от идеала.

— Но она тебя любит.

Я смотрю на остатки пасты — аппетит пропал.

— Я знаю, что любит.

Но…

Вот это «но» Иззи и не понимает. И мама тоже. Иззи, как всегда, знает не всё. Всю жизнь я чувствовала, что должна её оберегать, а часть этой ответственности — не посвящать её в неприглядные подробности. Она не знает о моём бесплодии — как и родители, — и я не рассказывала ей, как мама винила меня в измене Чейза. Как говорила, что мне следовало бы больше стараться, ведь я, очевидно, не давала ему того, что было нужно. Как отчитывала меня за то, что я недостаточно боролась за отношения. Словно я не была раздавлена его предательством.

— Ты меня слышишь?

— А? — Я моргаю, возвращаясь к реальности. — Нет, прости.

— Мне пора бежать, но просто… может, попробуешь поговорить с ней? Расскажи, что ты чувствуешь.

Неужели она думает, что я не пыталась? Годами, снова и снова?

— Да, я так и сделаю, — говорю я вместо этого. — Хорошей тренировки. Люблю тебя.

— И я тебя люблю. Пока.

Когда звонок обрывается, я кладу телефон рядом с собой. Остатки ужина отправляются в мусорное ведро, а после душа я забираюсь в постель, изо всех сил стараясь не прокручивать этот разговор в голове.

ГЛАВА

ТРИНАДЦАТАЯ

Я чуть не давлюсь утренним кофе, когда открываю письмо от Деррика и перехожу по ссылке на смету. Я думала, что готова. Другие подрядчики просили ещё больше, но от указанной суммы сердце всё равно начинает бешено колотиться.

Но это было неизбежно. Я к этому готовилась. Просто я трушу.

Я перечитываю письмо, вникая в расписанные им детали. Он рассчитал примерную стоимость строительных материалов и работ и приложил подробный график. Шесть месяцев, если всё пойдёт гладко. Девять, если возникнут непредвиденные проблемы. Пожалуй, могло быть и хуже. Меньше чем через год я смогу открыть это место и начать работать.

Я выпускаю воздух, который, оказывается, всё это время задерживала, и собираю волосы в хвост. А затем, пока не успела передумать, печатаю ответ с согласием и нажимаю «Отправить».

Письмо мгновенно улетает.

А потом начинаю мерить комнату шагами. Кусаю губу, подумывая отправить второе письмо — мол, «я пошутила», — и вообще отказаться от этой затеи. Мой взгляд падает на почти законченную картину в углу; я останавливаюсь и глубоко вдыхаю.

Тут не обойтись без чего-нибудь сладкого. В конце концов, это единственное решение, которое я позволяю себе принять. Хватаю сумочку и выхожу. Это лучше, чем сидеть здесь и тихо паниковать. Если уж я собираюсь разом потратить такую сумму, то заслуживаю порцию сахара для поднятия настроения и, возможно, бутылку вина, которую можно будет открыть позже.

Я до сих пор не попробовала те пончики, о которых говорил Рид. Я избегала пончиковой из-за нелепого страха: мне казалось, что, попробовав их, я лишусь последней ниточки, связывающей меня с ним. Пожалуй, это самая жалкая мысль, которая когда-либо приходила мне в голову.

У нас была всего одна ночь. И мне отчаянно нужно забыть его.

Единственное разумное объяснение моей зацикленности — я просто не привыкла к случайным связям. Эта мысль немного успокаивает.

Сначала я заглядываю в магазин за бутылкой вина. Самая дорогая бутылка стоит двадцать долларов — как раз то, что я могу себе позволить, ведь львиная доля моих сбережений уйдёт на ремонт. Не понимаю, почему я так паникую. Я же знала, на что иду, когда покупала это здание.

Когда я расплачиваюсь за вино, кассирша бросает на меня косой взгляд. Пожалуй, покупать вино в девять утра — и правда странно. Да и выгляжу я, наверное, слегка чокнутой.

— Спасибо, — говорю я, улыбаясь и забирая у неё бумажный пакет.

— Угу, — тянет она, и в этом звуке сквозит явное осуждение.

Лишь выйдя из магазина, я понимаю, что теперь придётся тащить вино с собой в пончиковую. К полудню весь город, наверное, решит, что я пьянчужка. Хотела бы я, чтобы это была шутка, но каждый день слышу новые сплетни о ком-нибудь из жителей Паркервилла. Пока ещё не знаю, кто есть кто, но со временем разберусь.

Можно было бы сначала отнести вино домой, но, если я так сделаю, то, скорее всего, уговорю себя остаться, а мне ужасно хочется пончик. Сладкоежка во мне буквально вопит, требуя сахара.

Пересилив себя, я продолжаю путь вокруг квартала к пончиковой.

Сердце на мгновение сбивается с ритма, когда впереди показывается пончиковая, — словно там меня может ждать Рид. Глупо, как моё тело до сих пор реагирует на одну лишь мысль о нём. Ему слишком уж понравилось всё, чем мы занимались той ночью.

Если бы я честно призналась Иззи, как часто думаю о той случайной связи, она бы назвала меня сумасшедшей, но тут же добавила бы, что лучший способ забыть его — переспать с кем-то другим.