Я брожу между стеллажами ближайшего магазина художественных принадлежностей. Дорога сюда заняла почти час, и ассортимент меня не радует. Но под кожей словно зудит — мне необходимо выплеснуть на холст образ, который никак не выходит из головы. Моё платье, распластавшееся на плитке в кухне Рида.

Мне не следовало бы думать о Риде — и уж тем более создавать то, что будет постоянно о нём напоминать, — но я не могу иначе. Давно я не испытывала такого сильного творческого порыва, такой страсти к родившемуся замыслу.

Я снимаю холст с полки. Два предыдущих варианта я забраковала, а взглянув на этот, сразу понимаю: холста нужного мне качества здесь не найти. Придётся довольствоваться тем, что есть. Со вздохом я возвращаю его на место, беру последний из оставшихся больших холстов и с трудом укладываю его в тележку.

Выбор красок немного лучше, но всё равно не впечатляет.

Не хочу набирать слишком много, так как планирую вскоре заказать более качественные материалы, поэтому выбираю лишь те цвета, которые необходимы для воплощения моего замысла.

Выбрав кисти, я направляюсь к кассе. Не хочу увлечься и купить больше, чем мне действительно нужно. Я выкладываю всё на прилавок и приветливо улыбаюсь кассирше. Но та слишком занята жвачкой и телефоном, чтобы заметить мою улыбку и ответить на неё, — она лишь монотонно сканирует товары.

Расплатившись, я убираю покупки на заднее сиденье. За рулём делаю глубокий вдох и чувствую, как на меня накатывает странная тоска. Такое случается время от времени, но я уже научилась принимать эти приступы как есть.

Уверена, всё началось, когда я укладывала вещи на заднее сиденье. Открыв дверь, я увидела пустоту там, где должно было стоять детское кресло. Годы. Я годами пыталась забеременеть. Откинув голову на подголовник, я закрываю глаза. И тут же перед мысленным взором возникает картина: тот самый первый отрицательный тест. А следом — воспоминание о разочаровании, которому тогда я не придала особого значения, и о собственных словах, обращённых к Чейзу: «Обычно требуется несколько попыток».

И мы пробовали.

И пробовали снова.

И снова.

На этом пути было два выкидыша. Слово «опустошение» слишком слабо передаёт то, что я до сих пор чувствую по этому поводу. Я постоянно думаю о них — и в те дни, когда они должны были родиться, и в те, когда я их потеряла. Часто гадаю, кем бы они стали, если бы моё тело меня не подвело.

В том, что я не могла забеременеть или выносить ребёнка, не было моей вины, но от этого боль утраты не становится меньше. Невозможно подготовиться к той ярости, которая охватывает, когда собственное тело совершает подобное предательство — когда оно отказывается участвовать в том, что кажется самым естественным женским опытом.

Узнав об измене Чейза, я рыдала в нашей постели, будучи уверенной, что виновата во всём сама, ведь я так и не смогла подарить нам ребёнка.

Иззи быстро привела меня в чувство, напомнив, что единственный, кто виноват в неверности Чейза, — это сам Чейз.

Но в тот начальный период мне было не до логики.

Я оплакивала свой брак и утраченное будущее, словно потеряла живое, осязаемое существо.

Ещё через минуту тяжесть на сердце немного отпускает, подступившие слёзы высыхают, и я завожу машину. Нет смысла зацикливаться на прошлом.

Я заезжаю в переулок за своим домом и с трудом вытаскиваю большой холст. Приходится даже покряхтеть от натуги, но, к счастью, здесь я одна.

Едва я переступаю порог квартиры, как один из пластиковых пакетов рвётся. Тюбики с краской и кисти разлетаются в стороны, а кое-что закатывается под диван. Я со стоном приседаю на корточки и заглядываю туда, мысленно готовясь увидеть всё что угодно. К счастью, нахожу лишь несколько комков пыли, а не мышь или — фу! — таракана.

Я собираю всё найденное и раскладываю на журнальном столике, а затем плетусь в спальню переодеться. На мне надето самое простое, но мне очень нравится светло-голубой свитер, который я натянула сегодня утром.

Надев рабочий комбинезон, я включаю музыку и устраиваюсь перед холстом. Долго и молча смотрю на него. Пытаюсь почувствовать его настроение. Затем выдавливаю несколько красок на бумажную тарелку и начинаю подмалёвок оранжево-коричневым оттенком.

Когда я начинаю прорисовывать формы и оттенки плитки на кухне Рида, в голове всплывают обрывки воспоминаний о том вечере.

Я хотела стереть из памяти воспоминания о той ночи — и о нём самом. Но Рид оказался тем, кого невозможно забыть.

С каждым мазком кисти мне чудится прикосновение — будто его ладони вновь скользят по моей обнажённой коже.

Смешивая краски на бумажной тарелке, я вспоминаю, как его губы касались моих, как он целовал меня — так, словно я для него что-то значила.

Я думала, что будет легко выбросить его из головы. Это была связь на одну ночь. И только. Но Рид прочно засел у меня внутри — и не из-за умопомрачительного секса, а из-за той искренней нежности, с которой он ко мне относился.