Бригита Гесснер была загадкой. С Сашей она, казалось, проявляла щедрость и сострадание, зато вчера вечером за коктейлями вела себя невыносимо. В какой-то момент, когда Лэнгдон рассеянно потягивал отвратительный коктейль со вкусом бекона, Гесснер внезапно обернулась к нему и поставила в неудобное положение.

— Профессор Лэнгфорд, — обратилась она, наверняка нарочно переврав его фамилию. — Мы с Кэтрин кое в чём расходимся во мнениях и хотели бы, чтобы вы нас рассудили.

Кэтрин поморщилась: судя по всему, ей совершенно не хотелось втягивать Лэнгдона в спор.

— Вы образованный человек, — продолжила Гесснер, — и ваше мнение представляет интерес. Мы с Кэтрин не согласны по вопросу, лежащему в основе спора материализма с ноэтикой. Я имею в виду… жизнь после смерти.

О господи…

— Так скажите, — настаивала Гесснер, — во что вы верите? Со смертью всё заканчивается? Или существует нечто… ещё?

Лэнгдон замялся, пытаясь понять, как выбраться из щекотливого положения.

— Как я не раз говорила, — поспешила вмешаться Гесснер, — жизнь после смерти я считаю пустой фантазией, иллюзией, которую религия продаёт слабовольным и недалёким людям, чтобы заполучить новых последователей.

Ну уж нет, в это я ввязываться не стану…

— И, как вам наверняка известно, — продолжала Гесснер, — Кэтрин публично заявляла, что внетелесные переживания служат убедительным доказательством того, что сознание находится вне мозга и потому способно пережить смерть. Иными словами… загробная жизнь существует. — Нейробиолог беспечно отпила коктейль. — Так кто же прав, профессор?

— У меня нет однозначного ответа, — признался он. — Я преподавал танатологию, но это, по правде говоря, не моя специальность…

— Вопрос простой, — презрительно перебила женщина. — Если бы вы умирали и вдруг увидели собственное тело на операционном столе сверху, вы сочли бы это доказательством загробной жизни? Или галлюцинацией от нехватки кислорода?

У меня никогда не было околосмертного опыта… Не представляю, что бы я подумал.

С околосмертными переживаниями Лэнгдон знакомился только по страницам бестселлера Рэймонда Моуди 1975 года «Жизнь после жизни». Считалось, именно эта книга побудила учёных всерьёз рассмотреть возможность того, что смерть — не конец пути… а лишь его начало.

В книге приводились сотни медицински документированных случаев, когда люди, пережившие клиническую смерть, возвращались к жизни и рассказывали об удивительно схожих внетелесных переживаниях: ощущение взгляда со стороны, парение, подъём по тёмному тоннелю к яркому свету и, что особенно поразительно, чувство абсолютного покоя и безграничного знания.

После выхода книги Моуди спорили уже не о том, бывают ли у людей внетелесные переживания, а о том, что их вызывает и что они означают.

Лэнгдон прекрасно знал: вера в посмертное существование лежала в основании буквально всех долговечных духовных традиций. У христиан был рай; у иудеев — гилгул; у мусульман — джанна; у индуистов и буддистов — девалока; у последователей нью-эйдж — прошлые жизни; у Платона — метемпсихоз. Во всех религиозных философиях неизменной оставалась мысль, что душа… вечна.

И всё же, когда речь заходила о вере в загробную жизнь, Лэнгдон так и не мог покинуть лагерь материалистов. Представление о жизни после смерти казалось ему утешительной историей, способом справиться со страхом. И если ответить на вопрос Гесснер откровенно…

Околосмертные переживания — это… галлюцинации.

Как исследователь искусства, вдохновлённого религией, Лэнгдон отлично знал шедевры, изображавшие видения потустороннего мира: божественные откровения, духовные прозрения, теофании, религиозный экстаз, явления ангелов. Верующие воспринимали всё это как подлинные встречи с иными мирами; Лэнгдон же втайне полагал, что такие переживания — яркие, совершенно убедительные видения, порождённые глубокой духовной тоской.

Есть причина, часто напоминал Лэнгдон студентам, по которой миражи оазисов видят только измученные жаждой путники в пустыне, но никогда — студенты, гуляющие по университетскому двору. Мы видим то, что хотим видеть.

А если говорить о желаниях, Лэнгдон подозревал, что большинство умирающих хотят одного и того же: не умирать. И, разумеется, страх смерти знаком не только тем, кто стоит на её пороге. Это всеобщий страх… быть может, самый всеобщий.

Осознание собственной смертности — понимание того, что когда-нибудь мы умрём, — пугало нас не столько потерей физического тела, сколько утратой воспоминаний, мечтаний, эмоциональных связей… одним словом, души.

Религии давно усвоили: человеческий разум перед пугающей перспективой вечного небытия готов поверить почти во что угодно. Timor mortis est pater religionis, подумал Лэнгдон, вспомнив древнее изречение, прославленное Эптоном Синклером. Страх смерти — отец религии.