Странности начались около четырёх утра, когда её разбудил звонок Финча с самым необычным распоряжением за всю её практику. Зная, что не следует требовать объяснений, Хаусмор вскочила с постели, достала доставленную заранее посылку и распаковала специальные «компоненты», необходимые для задания.

Вскоре после шести утра она вышла из квартиры с ощущением, будто собирается на съёмочную площадку, а не на операцию. Вся в чёрном, с искусно сделанным шипастым головным убором и зловещим серебряным копьём. В кармане лежал флакон мерзко пахнущей жидкости, от одного пробного вдоха из которого её едва не вырвало. Какова бы ни была цель, Финч дал предельно подробные указания.

Оперативница Хаусмор выполнила их в точности: по команде прошла мост почти в трансе. Сама эта маскарадная сцена ничего для неё не значила, но Роберта Лэнгдона, очевидно, напугала до смерти.

И начался хаос.

Хаусмор подозревала, что хаос и был целью Финча. Опытный стратег, он восхищался приёмами военачальников от Сунь-цзы до Наполеона и использовал любую возможность повысить действенность полевых операций психологической войной. «Психологические операции» позволяли ослаблять противника без кровопролития, с минимальным риском и максимальным эффектом. Расстроить. Дестабилизировать. Дезориентировать. Враг, отвлечённый хаосом, принимает плохие решения и легче поддаётся управлению.

Задание выполнено, подумала Хаусмор. Ей уже доложили, что Роберт Лэнгдон включил пожарную сигнализацию и эвакуировал отель.

Теперь оставалось зачистить последние следы. После тщательного обыска она подтвердила Финчу, что нигде в люксе нет спрятанных бумажных рукописей, включая открытый и неиспользованный гостиничный сейф. Она уже навела порядок, вернув помещению первоначальный вид.

Но перед уходом оставалось последнее дело.

Оперативница подошла к эркеру и посмотрела на роскошный букет красных, белых и синих тюльпанов, присланный три дня назад Кэтрин Соломон от американского посольства. Поздравительная записка, написанная от руки послом Хайде Нагель, лежала на полу.

Под ударами ледяного зимнего воздуха цветы преждевременно увяли. Безжизненные стебли торчали во все стороны, уже почти не скрывая спрятанное среди них электронное устройство.

Хаусмор протянула руку и осторожно достала направленный параболический микрофон Sennheiser с FM-передатчиком. По просьбе мистера Финча аппарат для прослушивания был установлен сотрудниками канцелярии американского посла.

Она положила устройство в карман пальто, расправила увядающие цветы и в последний раз оглядела номер.

А затем, совершенно измотанная, отправилась домой отсыпаться.

ГЛАВА 39

Сквозь открытое окно фургона Джонас Фокман слышал пронзительный вой реактивных двигателей. Он знал, что в Бруклине, на удивление близко к Манхэттену, находится малоизвестная американская военная база, но никак не мог припомнить, есть ли на территории форта Гамильтон аэродром. Куда бы его ни привезли, похитители явно занимались чем-то гораздо серьёзнее книжного пиратства.

Кто-то влиятельный хочет помешать публикации рукописи Кэтрин Соломон. Но кто? Может быть, учёный-конкурент?

Дрожа на ледяном металлическом полу фургона, Фокман пытался найти подсказку в воспоминаниях и мысленно возвращался к тому дню, когда впервые узнал о существовании рукописи. Роберт Лэнгдон позвонил ему и спросил, не согласится ли Фокман пообедать с его блестящей подругой Кэтрин Соломон и выслушать потрясающее предложение о книге. Фокман немедленно согласился: профессор Гарварда не имел обыкновения разбрасываться словами «блестящий» и «потрясающий».

Они встретились за любимым столиком Фокмана в Манхэттене — в дальней кабинке ресторана «Траттория дель Арте», где подавали настоящую итальянскую кухню, а зал напоминал мастерскую художника. Его необычным украшением служили картины и скульптуры, изображавшие знаменитые итальянские носы. Фокман заранее прочёл биографическую справку, присланную Кэтрин, и был искренне впечатлён её научными достижениями, публикациями, докторской степенью в области когнитивистики и авторитетом среди коллег.

Но уже через несколько минут личного знакомства Фокман понял, что в жизни Кэтрин Соломон производит ещё более сильное впечатление, чем на бумаге. Подобно самому Лэнгдону, она была приветлива, скромна и необыкновенно проницательна. К тому же она словно была создана для публичного успеха: редкое сочетание обаяния и яркой красоты идеально подходило для нового издательского мира XXI века, настолько зависимого от социальных сетей. Немного поболтав и откупорив бутылку «Солайи» 2016 года — любимого супертосканского вина Лэнгдона, — они естественным образом перешли к идее её книги.