Устраняй последствия, приказал он себе. Ещё есть время разобраться.

Алекс, как и большинство специалистов по компьютерной безопасности, прекрасно владел навыками взлома. Имея несколько часов и чуточку удачи, он вполне мог установить, кто проник в систему PRH. А затем, смотря что обнаружит, возможно, даже изобретёт хитрый способ взломать злоумышленников в ответ.

ГЛАВА 16

Зажатый на заднем сиденье седана Škoda Octavia, Роберт Лэнгдон чувствовал себя в ловушке. Спереди капитан Яначек отодвинул своё кресло до упора, и теперь профессору приходилось едва ли не прижимать колени к груди, борясь с нарастающей клаустрофобией. Из вентиляционных отверстий дул удушающе горячий воздух, смешанный с сигаретным дымом капитана. Лэнгдон радовался, что надел только свитер Dale, а не объёмную пуховую куртку Patagonia.

Яначек опять говорил по телефону вполголоса, по-чешски, пока машина неслась на юг вдоль Влтавы. За рулём сидел толстошеий лейтенант лет двадцати пяти в тёмно-синем комбинезоне ÚZSI и лихо сдвинутом армейском берете. Он больше напоминал культуриста или профессионального борца, чем сотрудника правоохранительных органов. Сейчас парень лавировал между машинами, придерживая руль одной рукой, словно хотел произвести впечатление на начальника.

Когда седан стремительно мчался вдоль реки по набережной Масарика, Лэнгдона затошнило, и он заставил себя смотреть в окно, на открытые пространства.

Они только что проехали небольшой остров на Влтаве, где стоял ярко-жёлтый неоренессансный дворец Жофин. В резком контрасте с историческим дворцом впереди слева возникло самое знаменитое ультрасовременное сооружение Праги. «Танцующий дом» состоял из двух невысоких башен, наклонённых друг к другу, словно застывших в танце. Архитектор Фрэнк Гери называл их Фредом и Джинджер. Сходство требовало немалого воображения, но если учесть, что Лондон уже обзавёлся небоскрёбами «Огурец», «Рация» и «Тёрка», пражские кинозвёзды-танцоры были, пожалуй, благословением.

Лэнгдона давно впечатляла пражская любовь к авангардному искусству. Одни из самых новаторских мировых коллекций находились здесь — в центре DOX, Выставочном дворце и Музее Кампа. Но особенной чертой Праги были самодеятельные временные инсталляции, постоянно появлявшиеся в разных частях города. Некоторым — например, «Стене Леннона» или «Людям под подвешенными зонтами» — удавалось так полюбиться публике, что они оставались навсегда.

— Профессор, — произнёс Яначек, резко оборачиваясь к Лэнгдону и тем самым ещё сильнее вдавив спинку кресла ему в колени, — когда прибудем на Бастион Распятия, я отделю вас от мисс Соломон. Собираюсь допросить её без вашего присутствия. Не хочу, чтобы вы согласовали показания.

— Наши показания? — переспросил Лэнгдон, стараясь скрыть раздражение. — Всё, что я вам рассказал, чистая правда.

— Рад это слышать. Значит, вам не о чем беспокоиться. — Яначек уже повернулся к лобовому стеклу.

Лэнгдон тревожился за Кэтрин, которой предстояло встретиться с Яначеком. Похоже, капитан уже решил, что двое американцев — или как минимум Кэтрин — каким-то образом устроили эту цепь невероятных событий ради личной выгоды.

Совершенное безумие.

И всё же, сколько бы Лэнгдон ни анализировал случившееся, объяснения сну, предсказавшему встречу на Карловом мосту, не находилось.

Она никому не рассказала видение… и мы сразу вернулись в постель.

Оставалось одно — совершенно непостижимое для Лэнгдона — предположение: Кэтрин увидела настоящий вещий сон… своё собственное предчувствие катастрофы «Титаника».

Беда заключалась в том, что Лэнгдон никогда не верил в предвидение. На протяжении всей карьеры он встречал упоминания о нём в древних текстах, но всякий раз отвергал возможность ясновидения, считая предсказания будущего — будь то пророчества, гадания, предзнаменования, ворожба или астрология — древнейшим заблуждением человечества.

С тех пор как люди научились запоминать прошлое, они мечтали видеть будущее. Пророков вроде Нострадамуса, Дельфийского оракула и астрологов майя почитали как полубогов. И по сей день нескончаемый поток образованных людей обращался к хиромантам, гадалкам, ясновидящим и современным астрологам.

Знать будущее — навязчивая мечта человечества.

Студенты исторического факультета часто расспрашивали Лэнгдона о Нострадамусе — пожалуй, самом известном «провидце» всех времён. Загадочные стихи прорицателя будто бы предсказали Французскую революцию, возвышение Гитлера и разрушение Всемирного торгового центра. Лэнгдон признавал перед студентами, что в нескольких катренах Нострадамуса содержатся кажущиеся поразительными намёки на будущие события, но напоминал о трёх принципах пророка: «Много, туманно и обыденно». Иными словами, тот написал огромное собрание из девятисот сорока двух стихотворений, используя загадочный и неоднозначный язык и предсказывая обычные события — войны, природные катастрофы и борьбу за власть.