Кэтрин нервно теребила обивку дивана, стараясь не вспоминать о потере. — Знаете, ирония в том, что ЦРУ уничтожило книгу, идеи которой могли бы по-новому осветить для них теорию управления страхом смерти.

Нагель удивилась. — Вы писали об этой теории?

— Она непосредственно связана с моей работой. Как и с вашей.

Теория управления страхом смерти использовалась военной разведкой для прогнозирования реакции населения на угрозы. Её выводы были хорошо изучены. Человеческая тревога имеет бесчисленные источники — страх ядерной войны, терроризма, разорения, одиночества, — однако эта теория показывала: главенствующим страхом и сильнейшим побудителем человеческого поведения, несомненно, остаётся страх смерти. Когда человек боится умереть, мозг прибегает к вполне определённым стратегиям, чтобы «справиться» с ужасом.

В обычных обстоятельствах неприятное осознание собственной смертности — так называемая «актуализация смертности» — смягчается множеством приёмов: отрицанием, духовными практиками, осознанностью, различными философскими размышлениями.

Но в экстремальных обстоятельствах — во время войны, преступлений, насильственных столкновений — люди независимо от происхождения ведут себя предсказуемо: либо сражаются насмерть, спасая себя, либо бегут. Это классическая реакция «бей или беги», и для военных стратегов особенно полезно предвидеть, какой из двух вариантов человек выберет.

— Оказалось, — сказала Кэтрин, — что «бей или беги» — не единственная реакция мозга на страх смерти. Есть ещё более постепенный процесс, растянутый на годы, когда мы всё сильнее боимся, что мир перестал быть безопасным… как это сейчас происходит со многими.

— И у этого страха есть разумные основания, — сказала Нагель.

— Каждый день СМИ обрушивают на нас страшные кадры: разрушение окружающей среды, растущая опасность ядерной войны, грядущие пандемии, геноцид, бесконечные злодеяния по всему миру. Всё это запускает механизм управления страхом на заднем плане, на малой мощности. Мы ещё не перешли к реакции «бей или беги», но уже… ждём худшего. По сути, чем страшнее становится мир, тем больше времени мы подсознательно тратим на подготовку к смерти.

Нагель не совсем понимала, куда она клонит. — Готовимся к смерти… как?

— Ответ, думаю, вас удивит, — сказала Кэтрин. — Меня он точно удивил. Исследуя осознание смертности и работу мозга, я выяснила, что усиление страха смерти вызывает устойчивый набор поведенческих реакций — и все они эгоистичны.

— Простите?

— Страх делает нас эгоистами, — объяснила Кэтрин. — Чем больше мы боимся смерти, тем крепче цепляемся за самих себя, за вещи, за безопасное пространство… за привычный мир. Усиливаются национализм, расизм и религиозная нетерпимость. Мы пренебрегаем властью и общественными нормами, воруем у других ради собственной выгоды, становимся материалистичнее. Даже отказываемся от чувства ответственности за природу: ведь кажется, что планета обречена и всем нам всё равно конец.

— Тревожная картина, — сказала Нагель. — Именно это поведение и подпитывает международную нестабильность, терроризм, раскол общества и войны.

— Да, и делает работу ЦРУ столь трудной. К сожалению, получается зеркальный лабиринт: чем хуже дела, тем хуже мы себя ведём. А чем хуже ведём себя, тем хуже становятся дела.

— И вы считаете, что причина этого порочного круга — страх людей перед смертью?

— Это не моя теория, — ответила Кэтрин. — Она подтверждена огромным объёмом статистических данных, собранных путём наблюдений, поведенческих экспериментов и научных опросов. Но главное в результатах — то, что люди, которые по какой-либо причине не боятся смерти, чаще проявляют доброжелательность, терпимость к другим, готовность сотрудничать и заботиться об окружающей среде. Иными словами, если бы мы могли освободить сознание от этого бремени — ужаса перед смертью…

— …мы оказались бы в совершенно другом, гораздо лучшем мире.

— Именно, — сказала Кэтрин. — Процитирую великого чешского психиатра Станислава Грофа: «Устранение страха смерти преображает сам способ существования человека в мире». Гроф полагает, что радикальное внутреннее преображение сознания, возможно, наш единственный шанс пережить глобальный кризис, порождённый западной механистической парадигмой.

— Что ж, если это правда, — заметила Нагель, наливая ещё кофе, — возможно, нам стоит подмешать противотревожные препараты в водопроводную воду по всему миру.

Кэтрин рассмеялась. — Не уверена, что ксанакс решит вопросы бытия, но в обозримом будущем есть и другая надежда.

Нагель застыла с чашкой у губ. — Вот как?