Когда Кэтрин подошла, Лэнгдон шагнул вправо и исчез в едва заметной щели между коробками и стеной. Ошеломлённая, она поспешила следом, протиснулась по узкому проходу, повернула налево за штабелем коробок, затем ещё раз налево — и оказалась рядом с ним. В тусклом свете, пробивавшемся между коробками, она различила основание узкой лестницы, уходившей во мрак.

Это вовсе не кладовка, — поняла она. Это лестничная площадка.

— Сначала я не заметил, что в вестибюле нет лестницы на второй этаж. Потом понял, что какой-то проход наверх обязательно должен существовать. Отдельного входа нет, значит, к обеим квартирам можно попасть через этот вестибюль. И это объясняет, как человек мог бесследно исчезнуть сразу после того, как просунул записку под дверь Саши.

Кэтрин кивнула. — Спрятаться в нескольких шагах оттуда. Очень хитро.

— Да. А когда я побежал к Петршинской башне, он просто вышел из укрытия, проник в квартиру Саши и либо убедил её подняться наверх, либо каким-то образом обездвижил. В любом случае он должен был оставить её наверху, чтобы она не видела, как он убивает Харриса.

Просто и без лишних следов. Кэтрин кивнула. — А когда сотрудники посольства обнаружили тело Харриса, Саша исчезла, и они закономерно решили, что она сбежала.

— Именно.

— И как ты собираешься попасть в квартиру? — спросила она, глядя вверх по ступеням.

— Постучу и буду надеяться, что Саша меня услышит.

— И это твой план? — возмутилась Кэтрин. — А если ей дали столько лекарств, что она тебя не услышит? Или её связали и она не сможет подойти к двери?

Лэнгдон нахмурился. — Тогда есть запасной план.

Поднимаясь по тёмной лестнице, он щёлкнул выключателем внизу, но ничего не произошло.

Кэтрин показала на пустой патрон над головой. — Лампочки нет.

Она уже хотела предложить ему поискать фонарик в квартире Саши, но Лэнгдон продолжил путь во тьму, очевидно желая поскорее выбраться из тесного прохода.

Темноту Кэтрин любила примерно настолько же, насколько Лэнгдон — замкнутые пространства, но всё же заставила себя идти следом. Крепко держась за шаткие перила, она поднялась наверх и осторожно вытянула руку, нащупывая Лэнгдона на крохотной площадке в почти полной темноте перед единственной дверью.

— Саша?! — позвал он, стуча. — Эй, есть кто-нибудь?!

Тишина.

Он застучал сильнее. — Саша? Это Роберт Лэнгдон! Ты в порядке?

Ни звука.

Лэнгдон попытался открыть дверь. Заперто.

Ещё немного поколотив по ней, он целых десять секунд прислушивался, прижав ухо к дереву. Наконец отступил и покачал головой. — Там мёртвая тишина. Надеюсь, с ней всё хорошо.

— А что за запасной план? — спросила из темноты Кэтрин. — Найдём лом или молоток?

— Возможно, всё проще, — задумчиво сказал Лэнгдон. — Обе квартиры принадлежат Гесснер, а сама она жила над своей больной матерью… — Казалось, он изучает в темноте дверную ручку.

Кэтрин прищурилась, пытаясь разглядеть, что он делает. — Ты пытаешься вскрыть замок?

— Не совсем, — ответил он. Он продолжал что-то вертеть в руках, и вдруг раздался щелчок цилиндра замка. Лэнгдон поднял ручку и слегка толкнул дверь. Та распахнулась.

Кэтрин уставилась на него. — Как это получилось?

Лэнгдон поднял связку с «Безумным котёнком». — Гесснер жила здесь, обе квартиры принадлежали ей, а её мать болела. Почему бы не упростить себе жизнь и не сделать один ключ, который открывает обе двери?

Конечно, — сообразила Кэтрин. А когда внизу поселилась Саша, менять замки не было причин: верхняя квартира пустовала.

Дверь со скрипом открылась внутрь, и перед Лэнгдоном и Кэтрин предстала кромешная тьма. Впрочем, удивляться было нечему: окна наглухо закрывали тяжёлые ставни. Кэтрин протянула руку за дверной косяк, нащупала выключатель и щёлкнула им. Оба невольно отшатнулись. Осветившееся помещение казалось совершенно чужим миром.

Вся пустая квартира была залита жутковатым фиолетовым свечением.

ГЛАВА 121

Голем смотрел в зеркало на своё лицо, покрытое запёкшейся глиной, и знал, что больше никогда его не увидит. Конец был близок, и, к счастью, именно такой, каким он его себе представлял.

Я — Голем. Моё время почти истекло.

Благополучно поднявшись в лабораторию Гесснер, он теперь находился этажом ниже бастиона Круцификс, в маленькой лабораторной ванной.

У раковины он разглядывал три еврейские буквы, грубо начертанные на лбу. Пот и пыль стёрли их очертания, но древнее слово всё ещё сохраняло свою могучую силу.

אמת

Истина.

Голем всегда знал, что этот миг наступит.

Истина становится Смертью.

Много веков назад раввин Иегуда Лёв убил своего глиняного монстра и освободил его от служения точно таким же способом. Теперь Голем прижал указательный палец к толстому слою засохшей глины на правой букве — алеф. Ощущая щемящую утрату, словно лишался части самого себя, он провёл пальцем вниз, соскабливая глину, пока буква не исчезла.

По древнему обычаю теперь на его лбу было написано совсем другое слово.

מת

Еврейское слово, означающее «мёртвый».