Еще три года назад, плюс-минус несколько месяцев, очень немногие люди, не связанные с юридической профессией, знали хоть что-то про Макса Коупленда. Он не давал рекламы, его имя не фигурировало в «желтых страницах», у него не было веб-сайта или даже вывески перед входом в его офис. Адвокаты знали его только по репутации. Макс Коупленд представлял интересы клиентов наихудшего сорта, какой только можно вообразить, и делал это с кровожадным удовольствием. И лишь после того, как в «Вашингтон стрит джорнал» появилась та статья, общественность узнала его имя.

Статья называлась «Адвокат дьявола». Довольно точное определение, несмотря на банальность. Макс представлял интересы педофилов, детоубийц, серийных убийц и насильников. И делал это с единственной целью в голове – освободить их и вернуть на улицу. Я никогда не встречался с ним, да и не было у меня на то никакого желания. Люди с его репутацией вызывали у меня стойкое отторжение.

В конце концов, это не имело никакого значения – я никогда не представлял интересы Джулии Розен, и я был вполне уверен, что у меня нет никаких ее документов.

Из-за угла показались фары. Принадлежали они длиннобазному «Линкольну», явно сделанному на заказ, – черному, массивному, на девятнадцатидюймовых хромированных легкосплавных колесах и отполированному так, что эта чертова штуковина сверкала почище того камушка на пальце у Сьюзан Хауэлл.

Машина остановилась прямо передо мной. Пряча белый конверт в карман пиджака, я слишком поздно осознал, что лучше мне было бы не отвечать на звонок Леонарда Хауэлла. Может, дело было в этом судебном требовании, может, в прозвучавшем имени Коупленда – я точно не знал, в чем именно, – но у меня вдруг возникло сильное желание попросить водителя «Линкольна» передать Хауэллу, что, к сожалению, я передумал.

Ночь начиналась не лучшим образом, и почему-то я знал, что дальше будет только хуже.

Глава 2

Открылась водительская дверца, и из машины не без труда выбрался мужчина в черном костюме, который был ему малость великоват. Седые волосы и изборожденное глубокими морщинами лицо резко контрастировали с пронзительными голубыми глазами. Я бы не взялся определить его возраст. Либо ему было хорошо за пятьдесят, либо некогда он провел немало времени на улице. Так уж улица действует на людей. Старит тебя, как ничто другое на свете.

Я услышал скрип ботинка на твердой подошве. Правую ногу этот человек приволакивал в такт с тем, что выглядело как неуклюжая болезненная хромота. Когда он обходил вокруг капота машины, направляясь ко мне, я увидел, что правая нога у него вывернута внутрь и согнута. Проволочив ее по асфальту, мужчина в черном костюме резко выбрасывал вперед левую, сгибался в поясе и рывком продвигался дальше. Голова у него была опущена, и он опирался о капот, чтобы не упасть. Пока глаза его были нацелены вниз, я бросил взгляд на его ногу и увидел у него на лодыжке кожаный ортопедический бандаж, пристегнутый, судя по всему, к поперечной стальной пластине под подошвой ботинка, прямо возле каблука.

– Мистер Флинн? – поинтересовался он чистым, немного певучим голосом.

– Спасибо, что подъехали за мной, – сказал я, протягивая руку.

Седой подался вперед и взял ее. Пожатие у него оказалось крепче, чем я ожидал.

– Я Д-д-д-джордж, – сказал он. – Мистер Х-х-хаэлл п-п-послал меня… П-п…

Его губы неподвижно застыли и задрожали, когда он попытался произнести еще одно слово, начинающееся на «п».

Мой дедушка по материнской линии тоже страдал заиканием. Когда мне было лет шесть или семь, я приходил к нему в гости и играл с ним. Где-то на кухне у него всегда были припрятаны конфеты, и смысл нашей игры сводился к тому, что я должен был их найти. Он мог покачивать или кивать головой, пока мы искали очередную конфету, чтобы сообщить мне, приближаюсь ли я к этому потайному месту или же удаляюсь от него. Это была его любимая игра, потому что ему не требовалось ничего говорить. Когда мы все-таки с ним разговаривали, мама постоянно ругала меня за то, что я заканчиваю за него предложения. В конце концов я прекратил это делать, научившись проявлять терпение.

Так что я ждал, пока Джордж закончит, все еще держа его за руку. С каждой секундой его хватка становилась все сильнее, и рукопожатие стало причинять боль. Лицо у него приобрело более насыщенный оттенок розового, а с губ пулеметной очередью сорвалась тонкая струйка слюны, когда он уже приблизился к тому, чтобы произнести ускользающее слово. В конце концов Джордж малость сократил свою фразу и повторил ее еще раз.

– …п-послал меня ПОДХВАТИТЬ вас! – наконец справился он.

– Спасибо, Джордж, – ответил я.

Седой отпустил мою руку и с клацаньем своего ортопедического приспособления зашаркал вдоль машины, предложив:

– Д-давайте-ка открою д-д-дверь.

– Не трудитесь, Джордж. Я уже сам открываю дверцы машины с тех пор, как мне стукнуло двадцать семь, – сказал я.