Я хочу принадлежать ему.

Когда наши губы наконец встречаются, все тревоги испаряются. Сначала поцелуй мягкий, осторожный, словно он задаёт вопрос. Но стоит мне прижаться ближе, стиснув пальцами ткань его рубашки, как вопрос превращается в требование.

Коул издаёт низкий гортанный звук, подхватывает меня под бёдра и без усилий поднимает. Я обвиваю ногами его талию, прижимаюсь к бёдрам и тут же чувствую, насколько сильно он тоже этого хочет.

— Блядь, — выдыхает он мне в губы.

В ответ я притягиваю его ближе и углубляю поцелуй, пока не чувствую вкус вина на его языке. Свободная рука скользит в мои волосы, запрокидывая голову, пока он перехватывает инициативу, и я таю в его объятиях.

Он прижимает меня спиной к стене, удерживая бёдрами. Это восхитительное давление. Никогда в жизни я ничего не хотела так сильно, как снова почувствовать Коула Мэттьюса внутри себя.

— Коул, — выдыхаю я, когда его губы оставляют мои и начинают покрывать поцелуями линию челюсти.

— Скажи, если будет слишком, — шепчет он, касаясь губами кожи. — Скажи остановиться, и я остановлюсь.

— Только попробуй остановиться.

Он стонет, и его губы находят чувствительное местечко под моим ухом — о существовании которого я даже не подозревала, пока он его не обнаружил. Я выгибаюсь навстречу, впиваясь пальцами в его плечи, а он спускается по моей шее, чередуя нежные поцелуи с лёгкими прикосновениями зубов.

Мои руки нащупывают пуговицы его рубашки. Пальцы не слушаются: мелкая моторика, похоже, покинула помещение.

— Сними. Мне нужно, чтобы ты это снял.

— Какая требовательная. — Но он улыбается мне в шею и чуть меняет хватку, чтобы помочь. Пуговицы расстёгиваются одна за другой, открывая всё новые восхитительные участки загорелой кожи и рельефных мышц.

Господи Иисусе. Он грёбаный бог.

— Тебе всё ещё нравится то, что ты видишь? — В его голосе слышится самодовольство.

— Замолчи и поцелуй меня.

Он смеётся — действительно смеётся, низко и хрипловато, — прежде чем снова накрыть мои губы своими. Теперь поцелуй глубже, настойчивее. Его руки проскальзывают под мой свитер, шершавые ладони скользят вверх по рёбрам, и я вздрагиваю от прикосновения.

— Какая же ты нежная, — шепчет он между поцелуями. — Везде такая чертовски нежная.

Большие пальцы касаются нижнего края бюстгальтера — одновременно вопрос и обещание. Я выгибаюсь навстречу, отчаянно желая большего. Он принимает приглашение, поднимает ладони выше и обхватывает мою грудь сквозь тонкую ткань.

— О мой Бог, — выдыхаю я.

— Коул, — поправляет он, и я слышу усмешку в его голосе. — Но спасибо за сравнение.

— Ты сейчас… — Я начинаю смеяться, но смех переходит в стон, когда его большой палец находит сосок сквозь кружево и медленно обводит его. — Это было так… ах… так банально.

— Тебе понравилось.

И правда понравилось. Господи, помоги мне, очень понравилось.

Он опускает меня ровно настолько, чтобы ноги коснулись пола, а затем подхватывает край свитера и стягивает его через голову. Прохладный воздух касается кожи. Наверное, мне стоило бы смутиться: я стою перед ним в одном бюстгальтере, а он пожирает меня глазами, словно ледяное пиво в самый жаркий летний день.

— Хейли, — произносит он, и моё имя звучит в его устах как молитва. — Ты…

— Если скажешь «красивая», я…

— Сногсшибательная.

Чёрт.

Так тоже сойдёт.

Он снова целует меня, и теперь его руки свободно исследуют моё тело: спину, талию, изгибы бёдер. Каждое прикосновение оставляет за собой огненный след. Я горю изнутри и ни за что не хочу, чтобы это кончалось.

Мои руки тоже не бездействуют. Я изучаю плоскости его груди, рельеф пресса, то, как напрягаются и перекатываются мышцы под пальцами. Когда добираюсь до пряжки ремня, он шумно втягивает воздух сквозь зубы.

— Хейли…

— Я хочу тебя, — говорю я, сама удивляясь тому, насколько ровно звучит голос. — Я хочу…

По квартире разносится оглушительный звон разбитого стекла.

На одно страшное, застывшее мгновение я не понимаю, что происходит. Коул действует раньше, чем я успеваю сообразить: толкает меня себе за спину, заслоняя телом от гостиной.

— Ложись! — приказывает он совершенно другим голосом. Резким. Военным.

— Какого хрена…

И тут я вижу.

Кирпич. Посреди пола гостиной, в ореоле осколков разбитого окна. Сквозь рваную дыру в комнату врывается холодный ночной воздух, заставляя шторы колыхаться, словно призраки.

Мозг отказывается принимать увиденное.

— Это что… — Я не могу договорить.

Коул уже двигается к кирпичу, низко пригнувшись. Вокруг него что-то обёрнуто: лист бумаги, закреплённый резинкой. Он снимает бумагу, читает, и всё его тело каменеет.

— Что там написано? — Собственный голос доносится словно издалека, будто говорит кто-то другой.