Позже в тот день мы с Коулом проводим несколько часов в полицейском участке, но когда вскоре после пяти вечера наконец возвращаемся ко мне, я уже сомневаюсь, стоило ли вообще туда идти. Я понимаю, насколько важно в подобных случаях подавать заявления и оставлять документальные свидетельства, но трудно не чувствовать себя раздавленной бессилием сломанной системы. Без вещественных доказательств или свидетелей остаётся лишь ваше слово против его. Мы ничего не можем сделать, но позвоните, если что-нибудь случится.

В каком мире мы живём, если лучшая защита, которую нам могут предложить, — ждать, пока случится что-нибудь плохое? Желательно, конечно, с вещественными доказательствами и свидетелями.

Едва мы возвращаемся в квартиру, Коул идёт за мной на кухню, и из-за его присутствия помещение кажется раза в три теснее. Он сложен как греческая статуя, которую кто-то случайно оживил: широкие плечи, сплошные мышцы и такая линия челюсти, что забываешь, о чём говорила, прямо посреди фразы.

Не то чтобы я на него пялилась.

Я совершенно точно пялюсь.

Чтобы отвлечься, я ставлю подсолнухи в вазу. По дороге из полиции мы заехали в магазин, ведь я настояла, что сегодня приготовлю Коулу ужин в благодарность за всё, что он для меня делает. Цветы тогда показались хорошей идеей. Солнечно-жёлтые лепестки и приветливые круглые головки словно обещали, что впереди нас ждут дни получше. Но ожидаемого прилива дофамина не случается. Весёлому букету не под силу прогнать оцепенелую обречённость, расползающуюся у меня внутри.

Я слишком остро ощущаю каждое движение Коула за спиной: шаги, мускусный аромат одеколона, ровное дыхание. Каждый нерв в моём теле настроен на его волну, словно какая-то озабоченная радиоантенна.

Может, мне и не нужен дофамин от подсолнухов.

Может, мне просто нужно снять с Коула штаны.

От этой мысли по крови разливается пьянящая эйфория, и я с радостью ей поддаюсь. Вообще-то я взрослая женщина, способная приготовить ужин и не воспламениться от близости привлекательного мужчины. Но сейчас я бы с удовольствием сгорела.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю его ближе, чем ожидала. Настолько близко, что вижу зелёные крапинки в ореховых глазах. Настолько, что при желании могла бы пересчитать его ресницы. Но не собираюсь. Потому что это было бы странно.

— Я умираю с голоду, — говорит он, но я ни на секунду не верю, что он думает о купленных нами стейках.

— Стейки и картофельное пюре с чесноком уже на подходе, — выдавливаю я, и голос звучит слегка прерывисто. Очень невозмутимо. Совершенно непринуждённо. Меня ничуть не задевает его близость. — Ничего особенного.

— Звучит идеально, — отвечает он, и по его взгляду я понимаю: он совершенно точно не про еду.

Протягиваю Коулу бутылку вина, чтобы он её открыл, пока я не сотворила чего-нибудь позорного. Например, не провела языком по его мускулистому предплечью.

Он вертит бутылку в руках, переводя взгляд с неё на штопор, лежащий на столешнице.

— Ты ведь умеешь открывать вино? — спрашиваю я, приподняв бровь.

— Разумеется, умею.

— Ну, раз ты так говоришь… — многозначительно тяну я.

Он хмуро смотрит на штопор.

— Я открывал множество бутылок вина, Хейли.

— И успешно? — поддразниваю.

— В основном.

Я возвращаюсь к чистке картошки и с живейшим интересом прислушиваюсь к характерному треску пробки, разломившейся пополам. За ним следует тишина.

— Ну как там дела?

— Нормально.

— Да?

— Всё под полным контролем.

Я продолжаю чистить картошку. За спиной штопор снова входит в пробку. Раздаётся продолжительная возня: тихое кряхтение, слабый скрип пробки, окончательно потерявшей волю к жизни, а затем короткий, обречённый стук. Тут я и оборачиваюсь.

Коул смотрит на бутылку в своей руке.

— Коул.

— Не надо.

— Где пробка?

— Её… переместили.

— Куда?

— Внутрь бутылки.

— Ты протолкнул пробку в вино?

— Это было проще, чем вытаскивать её.

Приходится отложить овощечистку, иначе я её уроню. И тут меня прорывает. Я хохочу по-настоящему, сгибаясь пополам и не в силах перевести дыхание. Он стоит, удерживая бутылку пино-нуар в заложниках, и изо всех сил старается не улыбнуться, плотно сжав губы.

— Ты умеешь спускаться по отвесной скале на верёвке, — выдыхаю я. — Прыгал с парашютом с высоты четырнадцати тысяч футов. Работаешь в сфере информационной безопасности. И всё-таки потерпел поражение. От пробки.

— Пробка была бракованная.

— Самая обычная пробка.

Он отдаёт мне бутылку. Я нахожу в ящике мелкое ситечко и процеживаю вино в чистый графин. На сетке остаётся горстка жалких крошек пробки.

— Вот, — объявляю я, поднимая ситечко как трофей. — Кризис предотвращён.

— До чего же ты сейчас собой довольна.

Он наливает нам по бокалу, пока я заканчиваю готовить ужин.



— Невероятно вкусно, — говорит Коул, как только пробует стейк. Звук, который он при этом издаёт, почти неприличен. Серьёзно, за такие звуки надо ставить возрастное ограничение. — Кто бы мог подумать, что ты так здорово готовишь?

— Мог бы и не так удивляться, — поддразниваю я его, отрезая кусочек своего стейка с идеальной прожаркой medium rare. — Но спасибо. Я редко готовлю для других.