— Твоя очередь, — говорю я, потому что нужно срочно сменить тему, пока не вспыхнула. — Расскажи что-нибудь случайное. Какой-нибудь факт о Коуле Мэттьюсе, который нельзя найти в Google.

— Ты гуглила меня?

— Все всех гуглят. Не притворяйся, будто сам меня не гуглил.

На его лице мелькает уже знакомое нечитаемое выражение.

— Справедливо.

— Ну? Случайный факт. Давай.

— Я умею жонглировать, — говорит он после паузы. — Научился сам в двенадцать лет. Думал, это впечатлит девочек.

— И впечатлило?

— Ни разу.

Я так смеюсь, что едва не давлюсь вином.

— Как ужасно. Настоящая трагедия.

— Самая печальная история происхождения жонглёра. — Он ухмыляется, явно довольный, что рассмешил меня. — А у тебя? Были неудачные попытки освоить впечатляющий навык?

— Я три года занималась степом, — признаюсь я. — И была ужасна. До неприличия бездарна. Преподавательница сказала маме, что у меня «антиритм».

— Антиритма не существует.

— Ты бы так не сказал, увидев, как я танцую. — Я изображаю руками на столе несколько шагов. — Все идут вправо, я — влево. Каждый раз. Будто мой мозг работает с задержкой в две секунды.

— Значит, на танцы тебя лучше не приглашать.

— Господи, только не это. Разве что ты считаешь сломанные пальцы на ногах и публичное унижение идеальным свиданием.

— Учту при планировании следующих свиданий.

Следующих свиданий. От этих слов по груди разливается приятное тепло.

— Смело с твоей стороны предполагать, что они вообще будут, — поддразниваю я, хотя улыбаюсь так широко, что лицо уже болит.

— Я оптимист.

— Серьёзно? Не похож ты на оптимиста.

— Ладно. Я реалист, который с оптимизмом смотрит на некоторые вещи. — Он встречается со мной взглядом, и игривость уступает место чему-то гораздо более глубокому. — На то, ради чего стоит надеяться.

Ох.

Ох.

Воздух между нами словно искрит. Я вдруг особенно остро ощущаю свет свечей, тепло вина в крови и то, как на последних словах его голос опустился до хрипловатого шёпота.

Я влипла по самые уши.



Мы заканчиваем ужин в тумане взаимного притяжения и обжигающего сексуального напряжения. От каждого случайного и не совсем случайного прикосновения у меня подкашиваются колени. Когда наши пальцы соприкасаются, пока мы тянемся за солью, по руке пробегает электрический разряд, а когда под столом его колено задевает моё, я едва не вдыхаю вино вместо воздуха.

Я совершенно расклеилась. Ходячая гормональная катастрофа.

И судя по тому, как часто взгляд Коула опускается к моим губам, не я одна.

Когда он настаивает, что поможет с посудой, мы оказываемся бок о бок у раковины, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. Он так близко, что я различаю все ноты его одеколона: сандал и мыло. Хочется уткнуться носом ему в шею и просто… вдыхать.

Это ведь нормально? Хотеть нюхать другого человека? Люди так делают?

Я слышу, как он дышит. Каждый вдох, каждый выдох — медленно и ровно. А у меня сердце так и норовит выскочить из груди.

Когда его рука в четвёртый раз задевает мою, я резко втягиваю воздух, борясь с желанием посмотреть на него. Если сейчас повернусь, когда наши лица так близко, пути назад уже не будет.

— Наверное, мне пора домой, — говорит он, когда мы заканчиваем, хотя к двери не двигается. — Уже поздно, а тебе завтра на смену. Нужно выспаться. Не хочу злоупотреблять гостеприимством.

— Ты не злоупотребляешь, — уверяю я, вытирая руки кухонным полотенцем. — Но насчёт сна ты прав. После ночной смены восстанавливаться тяжело.

Мы ещё долго смотрим друг на друга, а потом наконец отходим от столешницы и направляемся к входной двери, словно нас ведут на казнь. Я не хочу, чтобы он уходил. Не готова его отпускать. Каждый шаг кажется важным. Каждый вдох — тяжёлым.

На пороге Коул поворачивается ко мне, и внезапно мы стоим так близко, что я различаю тёмную кайму вокруг его ореховых радужек. Зрачки расширены.

— Спасибо за ужин, — тихо говорит он. — За всё. Это было идеально.

— Да не за что. — Мой голос звучит с придыханием.

Он убирает прядь волос мне за ухо, задерживая пальцы на щеке. Прикосновение невесомое, но по всему телу проходит разряд, словно меня коснулся оголённый провод.

— Хейли…

— Да? — Едва слышный шёпот.

— Я сейчас очень хочу тебя поцеловать.

Сердце бьётся о рёбра.

— Что тебе мешает?

— Боюсь, что, начав, уже не смогу остановиться, — признаётся он, и его глаза темнеют от желания. — А тебе нужно отдохнуть. Я не могу не давать тебе спать всю ночь, как мне хотелось бы.

От такой откровенности у меня сводит живот, а знакомая томительная боль, которую я весь вечер старалась не замечать, становится в десять раз сильнее.

— Может, я и не хочу, чтобы ты останавливался.

Выражение Коула меняется. Его тщательно выстроенная выдержка даёт трещину, обнажая скрытый голод. Он медленно наклоняется, оставляя мне возможность передумать, отстраниться, проявить благоразумие.

Но я не хочу быть благоразумной.