Представляю, что сделала бы с этим признанием Трейси Дойл. Наверняка объявила бы, что потеря родителей в таком возрасте и роль опекуна, которую я взял на себя по отношению к Эмме, — какая-нибудь травма. Представила бы мой опыт как проблему, которую необходимо решить, или как симптомы болезни, поставить диагноз которой способна только она.

Да пошла она нахрен.

И что с того, что я всегда был другим, сломанным там, где остальные оставались целыми? С Хейли всё иначе. Ослепительно красивая и поразительно умелая, сохраняющая хладнокровие в трудных ситуациях, надёжная. Хейли понимает, как внезапно может случиться трагедия. Она видит это каждый день на работе, а может, знала с детства, проведённого на военных базах.

Неужели это мой шанс на любовь и счастье?

Мы останавливаемся возле скамейки с видом на озеро. Солнце уже клонится к горизонту, и по воде протягиваются длинные тени. Хейли садится и тянет меня за собой.

— Можно кое-что спросить? — произношу я.

— Конечно. — Она улыбается и заправляет выбившуюся прядь за ухо.

— Как там дела с Ларсом Уинтерсом? — Стараюсь говорить непринуждённо, но внимательно слежу за её реакцией. — Ничего нового не произошло, о чём ты мне не рассказывала?

Она ненадолго замолкает, глядя на воду.

— Не особо. Рейчел сообщила о нём службе безопасности больницы. Меня это до сих пор раздражает, но больше ничего не было.

— Почему раздражает? По-моему, она правильно поступила.

— Потому что не спросила меня. — Хейли вздыхает и прислоняется к моему плечу. — Я знаю, она хотела как лучше, но получилось, будто она принимает решения за меня, даже не посоветовавшись.

Я мысленно делаю пометку. Она не хочет, чтобы ею распоряжались.

— Она за тебя переживает, — замечаю я.

— Знаю. Все за меня переживают. Иногда этого слишком много. — Она поднимает голову и смотрит на меня. — Ты ведь тоже переживаешь?

— Немного, — признаюсь я. Преуменьшение чудовищных масштабов. — Судя по всему, у парня не все дома.

— Скорее всего, он безобиден. Просто пациент, который на мне зациклился. Такое иногда случается в отделении скорой помощи: люди принимают медицинскую заботу за что-то личное.

Она ошибается. Уинтерс не безобиден. Одна только история его поисковых запросов говорит об обратном, но Хейли о ней не знает. И не узнает, если это зависит от меня. Правда, я не могу ей ничего рассказать, не выдав, откуда получил сведения.

— И всё же, — осторожно говорю я, — хорошо, что охрана в курсе.

— Наверное. — Убеждённости в её голосе нет.

Какое-то время мы молчим, наблюдая, как меняется свет на воде. Мимо проплывает утиное семейство: мать впереди, утята ровной цепочкой за ней. Эта умилительная картина резко контрастирует с мрачными мыслями, которые вызывает у меня Ларс Уинтерс.

— Ладно, — говорит Хейли, стряхивая серьёзное настроение. — Хватит о моём жутком пациенте. Расскажи что-нибудь о себе. То, чего я ещё не знаю.

— Хм. — Прикусываю нижнюю губу. — Я говорил, что не умею готовить, но блины у меня получаются отличные. Это единственное блюдо, которое мне удаётся.

Она смеётся.

— Вот твой страшный секрет? Талант блинопёка?

— Я очень серьёзно отношусь к завтраку.

— Учту. Что ещё? — В её глазах вспыхивает озорство. Будто ей действительно хочется узнать меня получше.

— В детстве я играл на пианино. Тогда терпеть не мог, а сейчас иногда скучаю.

— Вообще-то это мило. — Она улыбается. — Что ещё?

— У меня заканчиваются занимательные факты.

— Ладно, теперь я. — Она задумчиво постукивает пальцем по подбородку. — В старших классах я занималась плаванием и участвовала в соревнованиях. Почти попала на чемпионат штата, но на предпоследнем году школы заболела мононуклеозом и пропустила отбор.

— Трагедия.

— Катастрофа. Мой баттерфляй был легендарным.

— Я бы заплатил, чтобы это увидеть.

— Да ни за что. Я сто лет не была в бассейне. Наверняка сразу пойду ко дну.

После этого разговор течёт сам собой. Мы обмениваемся историями и маленькими откровениями, продолжая прогулку по парку. Она рассказывает о соседке по комнате в колледже, которая стала профессиональным грумером. Я — о том, как мы с Джеком три дня плутали в Скалистых горах, потому что ни один не хотел признать, что свернул не туда.

Всё кажется таким естественным. Лёгким. Будто мы занимаемся этим годами, а не несколько недель.

Когда мы подходим к последнему участку тропинки, скульптуры становятся всё абстрактнее. Одна похожа на гигантский металлический крендель, другая — то ли на обнимающихся, то ли на дерущихся людей, а третья, я на девяносто процентов уверен, просто производственный брак.

— «Единение», — читает Хейли с таблички возле фигур, которые то ли обнимаются, то ли дерутся. — Видишь? Романтика.

— Или они борются.

— Романтическая борьба.

— Так это теперь молодёжь называет?

Она шутливо толкает меня в плечо, а я ловлю её руку и притягиваю ближе. На этом участке дорожки мы одни; ближайшая семья осталась добрых сто ярдов позади.

— Слушай, — тихо говорю я.

— Слушаю.