— Господи, — выдыхаю я, пытаясь приподняться, но лишь забрызгиваю нас новой порцией грязи. — Какая мерзость.

Коул подо мной смеется — по-настоящему смеется, — и все его тело сотрясается. Грязь у него в волосах, на лице, повсюду.

— Добро пожаловать в парашютный спорт, — с трудом выговаривает он, переводя дыхание.

— Ты сказал, мне понравится!

— Тебе и понравилось. А это просто бонус.

— Болото — это бонус?!

— Он велел целиться в центр, — стонет Коул, глядя в небо. — Только сейчас дошло: он сказал целиться в центр поляны...

— Где мокрее всего, — заканчиваю я. — Коул.

— Да?

— Твой босс — придурок.

— Даже спорить не стану. — Он издает что-то среднее между счастливым вздохом и смешком.

Он расстегивает несколько креплений, и я пытаюсь скатиться с него, но один незамеченный карабин цепляется, и я снова падаю на Коула лицом вниз, прямо на его грязную грудь. Теперь наши лица совсем близко, мы оба с ног до головы в болотной жиже Колорадо, но он смотрит на меня так, словно я самое удивительное, что он когда-либо видел.

— У тебя грязь на носу, — говорит он.

— Ты весь в грязи.

— Справедливое замечание.

И тут он меня целует.

Поцелуй грязный. В буквальном смысле. Я чувствую вкус земли и его, а он обхватывает мое лицо ладонями, размазывая еще больше грязи, и притягивает ближе. Я отвечаю с той же отчаянной жадностью: весь адреналин после прыжка превращается в горячее, неотложное желание. Мне плевать, что мы лежим в болоте. Плевать, что я, наверное, похожа на болотное чудище. Имеет значение только то, как его губы движутся по моим, жадно и властно.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, оба тяжело дышим.

— Наверное, стоит расстегнуть последний карабин, — шепчу я.

— Наверное. — Он не двигается.

— И найти место, где можно отмыться.

— Тоже неплохая мысль. — Он по-прежнему не двигается.

— Коул?

— Дай мне еще секунду. Я хочу запомнить этот момент.

— Меня, покрытую грязью?

— Тебя... счастливую. — Он проводит большим пальцем по моей скуле, оставляя еще одну грязную полоску. — Хочу запомнить тебя именно такой.

У меня замирает сердце.

— Это либо очень романтично, либо очень жутко.

— А нельзя и то и другое?

Я смеюсь и наконец освобождаю нас от последнего крепления, скатываясь с него прямо в свежую порцию грязи. Мы с трудом поднимаемся на ноги, волоча за собой парашют, словно самый жалкий в мире костюм привидения. Теперь мне холодно, я мокрая и отвратительно грязная.

И счастливая. Коул прав. Возможно, я никогда не была счастливее.

Когда мы добираемся до края болота, Джек уже приземлился и ждет нас с полотенцами и видом человека, которому происходящее доставляет огромное удовольствие.

— Обычно в это время года место приземления сухое.

— Да неужели, — бросает Коул.

— Ты знал, что там мокро? — подозрительно спрашиваю я. Слишком уж кстати он приготовил полотенца. А по глазам видно, что он прекрасно знал, куда мы приземлимся и во что именно.

— Может быть. — Джек пожимает плечами с донельзя довольной ухмылкой.

— Джек.

— Хейли.

— Откуда у тебя полотенца?

— Из ангара.

— Сколько ты взял?

Его ухмылка становится еще шире, прежде чем он отвечает:

— Много.

— Больше, чем обычно берут для приземления без грязи?

Джек посмеивается, и в глазах пляшут озорные искорки.

— Я просто подготовился.

— Ты что, теперь бойскаут?

— Я всегда готов, Хейли. В этом часть моего обаяния.

Коул выбирается из болота, и с локтей у него капает грязь. К уху прилип листок.

— Как давно ты это задумал?

— Задумал что?

— Джек.

Джек вздыхает и протягивает мне полотенце.

— Послушай. Когда ты в среду написал, что хочешь устроить ей прыжок, который она запомнит на всю жизнь, у меня было два варианта. Обычная площадка приземления — скучно, ничего особенного, зато все нормально. Или...

— Или? — подсказываю я, приподнимая бровь.

— Или незабываемый вариант. — Он широким жестом указывает на болото. — Через десятки лет вы будете рассказывать внукам, как однажды выпрыгнули из самолета с дедушкой Коулом и приземлились в болото. Десятки.

— Дедушкой Коулом? — повторяет Коул, одновременно оскорбленный и ошарашенный.

— Не благодарите.

— Ты нарочно посадил нас в грязь, — говорю я.

— Я нарочно подарил вам историю, — поправляет Джек. — А грязь — всего лишь средство.

— Ты больной, — сообщает ему Коул.

— Я романтик, — возражает Джек. — Есть разница.

Я слишком сильно смеюсь, чтобы сердиться. Меня так трясет от смеха, что грязь отваливается целыми комьями.

— Джек, я провела с тобой всего несколько минут, а уже до ужаса боюсь попасть в твою немилость.

— Тогда оставайся в милости. — Джек протягивает мне бутылку воды.

Коул качает головой, разбрасывая грязь примерно в сторону Джека.

— Целый год буду подсыпать корицу тебе в кофе.