Когда я приезжаю к озеру Шелдон, парковка заполнена наполовину. Семьи с колясками, бегуны, группа пожилых женщин, бодро шагающих в одинаковых козырьках. Машину Хейли я замечаю сразу: нацарапанное слово скрыто под несколькими полосами серебристого армированного скотча.

Пальцы крепче сжимают руль. Каждый раз при виде этой машины у меня в груди поднимается что-то тёмное и жестокое. Это он сделал. Выцарапал на её машине то слово, будто метил свою территорию. Меня тут же тянет разыскать его и провести очень познавательную беседу об уважении к женщинам. А под беседой я подразумеваю…

Нет. Я больше не такой. По крайней мере, пытаюсь таким не быть.

Паркуюсь рядом с её машиной и, прежде чем выйти, даю себе секунду собраться. Осенний воздух прохладен, пахнет опавшей листвой и далёким дымом костров. Колорадо в октябре бесконечно прекрасен.

Хейли ждёт возле беседки, прислонившись к деревянному щиту с картой парка скульптур. На ней леггинсы, подчёркивающие изгибы тела, и просторная толстовка, то и дело сползающая с одного плеча. Светлые волосы распущены и сияют в лучах послеобеденного солнца.

Она сногсшибательна. Я с первой встречи знаю, насколько она красива от природы, но всякий раз, когда вижу её, меня словно заново оглушает.

Заметив меня, Хейли расплывается в улыбке. Отталкивается от щита и идёт навстречу, а прежде, чем я успеваю о чём-то задуматься, приподнимается и целует меня в губы.

— Привет, — шепчет она мне в губы.

— Привет. — Руки сами ложатся ей на талию и притягивают ближе. Она так идеально подходит мне. — Ты рано.

— Ты тоже.

— Я всегда прихожу раньше.

— Знаю. — Она улыбается во весь рот и отстраняется, чтобы посмотреть на меня. — Вот я и решила хоть раз тебя опередить.

— Чёрт. — Теперь и я улыбаюсь, а напряжение в груди немного ослабевает. — Какая соревновательная.

— Ты даже не представляешь.

Мы идём по асфальтированной дорожке вокруг озера, и мне приходится сознательно удерживать себя от привычного поиска угроз. Старые привычки. Вместо этого я беру Хейли за руку и переплетаю наши пальцы. На тропинке многолюдно, в воде отражаются осенние краски, у берега семьи кормят уток.

Мы подходим к первой скульптуре: огромной металлической конструкции, похожей то ли на птицу в полёте, то ли на смерч с непомерными амбициями. Табличка сообщает, что это «Устремление» какого-то неизвестного мне художника.

— Как думаешь, что это должно изображать? — спрашивает Хейли, склонив голову.

— Современное искусство — это тест Роршаха для богатых.

Она фыркает.

— Какой же ты циник.

— Я предпочитаю «реалист». — Вглядываюсь в скульптуру, пытаясь понять замысел автора. Стоило бы приложить побольше усилий. Может, современное искусство и проверка для богачей, но вдруг эта прогулка — проверка, которую Хейли устроила мне? — По-моему, это символ движения вверх. Может быть… стремления к чему-то?

— А я хотела сказать, что похоже на пьяного журавля.

Я знал, что эта женщина мне понравится.

— Тоже вариант.

Мы идём дальше мимо скульптур разной степени понятности. Одна совершенно точно изображает рыбу, другая — то ли человека, то ли тающую свечу, а третья, я почти уверен, просто здоровенный камень с табличкой.

— «Упорство», — читает Хейли и указывает на камень.

— Это камень.

— Художественный камень.

— Он буквально просто лежит.

— Э-э, он проявляет упорство, очевидно же. — Она улыбается, явно наслаждаясь моим недоумением. — Может, в этом и смысл. Он лежит здесь миллионы лет.

— А может, кто-то получил грант и решил проверить, что ему сойдёт с рук.

— Ты невыносим.

— Я разборчив.

Она снова смеётся и на ходу прижимается ко мне. От её прикосновения по груди разливается тепло. Как же хорошо. Нормально. Два человека гуляют у озера, держатся за руки и высмеивают претенциозное искусство.

Я мог бы к такому привыкнуть.

Эта мысль меня пугает до смерти. На любовь я всегда позволял себе смотреть лишь со стороны. Никогда не считал себя человеком, которому она предназначена, и даже не разрешал себе о ней мечтать.

После смерти родителей я чувствовал ответственность за Эмму, и дело было вовсе не в бабушке с дедушкой. Они любили нас, заботились о нас и, учитывая обстоятельства, подарили нам лучшее детство, какое только могли. Но для меня не было ничего важнее, чем помочь Эмме снова почувствовать себя в безопасности в мире, который внезапно перевернулся, отняв у нас родителей, дом, привычную жизнь.

Хотя, возможно, я вовсе не смотрел на любовь со стороны. Просто всегда воспринимал её как долг. Любить — значит защищать в мире, где беда может обрушиться в любую секунду.

Мы с Эммой рано усвоили, что знакомая тебе жизнь способна стать неузнаваемой за то время, пока раскрывается подушка безопасности.