В конце концов мы успокаиваемся, обе вытирая глаза. Мне легче, чем было последние несколько дней.

— Но бедняга, конечно, — наконец говорит она, посерьёзнев. — С ним всё будет нормально?

— Доктор Гупта считает, что да. «Осторожный оптимизм». — Я изображаю пальцами кавычки. — Его привезли как раз вовремя.

Какое-то время мы молчим, и это уютное молчание. Затем выражение лица Рейчел меняется. Я буквально вижу, как шутливость исчезает, уступая место серьёзности. Ну вот, начинается.

— Итак. — Она накалывает на вилку очередную порцию пасты, но не ест. — Что ещё случилось? Я ведь нашла тебя здесь с таким лицом не потому, что какой-то парень засунул себе в член пакетики от кетчупа. То, что я скоро начну работать в физиотерапевтической клинике, не означает, что ты можешь перестать рассказывать мне сто пятьдесят процентов своих мыслей и чувств. Так что выкладывай.

— Ничего, правда. Всё нормально. Просто Марко кое-что сказал.

Она смотрит на меня тем самым взглядом. Взглядом Рейчел, под которым я уже выдавала свои самые сокровенные тайны.

Я вздыхаю и рассказываю ей о звонке, который принял Марко.

Рейчел выпрямляется и наклоняется вперёд.

— Что?

— Звонивший не представился. Когда Марко спросил, кто это, тот повесил трубку.

— Так, это жутко до чёртиков. — Она отставляет пасту и теперь смотрит только на меня. — Ты сообщила охране?

— Скорее всего, ничего страшного. — Я тереблю чехол телефона. — Может, ошиблись номером или кто-то пытался со мной связаться, но не знал, как правильно спросить.

— А может, это связано с остальным. — Рейчел прищуривается. — С запиской. С твоей машиной.

Я морщусь. Не стоило ей ничего рассказывать. Я знала, что она будет волноваться.

— Мы этого не знаем.

— Но и обратного не знаем. — Она подаётся вперёд, и беспокойство на её лице сменяется раздражением. — Хейли, тебя кто-то преследует. Сначала записка, потом царапины на машине, теперь кто-то звонит в больницу и выясняет твоё расписание? Не убеждай меня, что за всем этим не стоит Ларс Уинтерс. Этот тип — чёртов извращенец. Тут уже целая цепочка отвратительных поступков.

— Это не…

— Именно так. — Рейчел решительно перебивает меня. — И ты сама это знаешь. Тебе нужно сообщить охране. Ещё вчера.

В груди поднимается знакомое сопротивление, инстинктивное нежелание втягивать других людей в свои проблемы.

— И что я скажу? «Привет, мне оставили странную записку и поцарапали машину, раскройте для меня эту тайну»? Буду врачом, которая кричала «Волки!».

— Поцарапали машину? Ты серьёзно пытаешься свести случившееся к царапинам? И что, если охрана решит, что ты поднимаешь шум на пустом месте? Зато останется запись, и они смогут присматривать за тобой на работе.

— Я просто… — Я замолкаю, пытаясь распутать клубок чувств внутри. — Не хочу раздувать из этого проблему. Стоит начать обо всём сообщать, и все станут за мной наблюдать, задавать вопросы, иначе относиться. Я буду не компетентным врачом отделения, а женщиной, у которой проблемы со сталкером.

— Это лучше, чем стать врачом, который проигнорировал все тревожные признаки и в итоге… — Рейчел обрывает себя и сжимает губы. — Прости. Это было слишком.

— Да. — Голос звучит тише, чем мне хотелось. — Слишком.

Между нами повисает тяжёлое молчание. Рейчел ковыряется в пасте, но не ест, и по этому я понимаю, что ей действительно стыдно. Рейчел никогда не переводит еду зря.

— Просто не понимаю, — наконец говорит она. — Ты одна из самых умных людей, которых я знаю. В неотложке справляешься с кризисами так, словно это пустяки. Но когда речь заходит о твоей безопасности, ты просто… закрываешься. Почему?

Я смотрю на стол, не в силах встретиться с ней взглядом. Правда сложна: целые слои из «не хочу быть обузой», «я и не с таким справлялась сама» и «если признаю, что всё серьёзно, это станет реальностью». Но под всем этим скрывается главное.

— Всё детство родители обесценивали мои переживания, — тихо говорю я. — Я была слишком тревожной. Слишком драматичной. Постоянно слышала: «Могло быть хуже» или «Мы хорошо живём, Хейли, цени то, что имеешь». А любимая папина фраза: «Сильные девочки не боятся. Они просто становятся сильнее». Мне предельно ясно дали понять, что страх и жалобы делают меня слабой, а слабость делает человека… — Горло сжимается, и мне приходится с трудом сглотнуть, прежде чем продолжить. — Слабого человека невозможно любить. Вот и всё.

Лицо Рейчел смягчается.

— Хейли…

— И знаешь, может, они были правы. — Я пожимаю плечами, стараясь говорить непринуждённо, хотя грудь сдавливает. — Может, я просто была тревожным ребёнком, которому следовало научиться быть твёрже.

Рейчел тянется через стол и касается моей руки.