Тайлер не выглядит ни потрясенным, ни испытывающим отвращение. Скорее, он похож на человека, который понимает логику моих действий в тот момент.

— Как тебе удалось избежать обвинений?

— Он не стал подавать заявление. Я ясно дал понять, что если он это сделает, то каждый полицейский, каждый прокурор и каждый журналист в штате узнает, что именно он натворил.

Тайлер начинает кивать, но я поднимаю руку.

— Однако он нанял адвоката, чтобы подать иск против «NextGen», охранной компании, в которой я тогда работал. Он выяснил, что я использовал ресурсы компании, чтобы его выследить. Меня уволили, и… Единственная причина, по которой у меня есть нынешняя работа, — мое согласие посещать эту группу.

Тайлер медленно выдыхает, но… и только. Ирония ситуации, в которой преступник использует систему, призванную привлекать его к ответственности, против человека, который его остановил, похоже, ничуть не смущает Тайлера. Словно он уже слышал подобную историю. Если я слишком глубоко об этом задумаюсь, ярость может сжечь меня изнутри.

— А Эмма?

— С ней все хорошо. По крайней мере, физически. — У меня сдавливает грудь. — Иногда я боюсь, что напоминаю ей о той ночи. Обо всем, что случилось.

Тайлер наконец делает глоток эспрессо, обдумывая услышанное.

— Тяжелая история, приятель. Спасибо, что доверился мне.

Я киваю, чувствуя, как что-то в груди отпускает. Не совсем облегчение, скорее, словно из заклинившего клапана наконец стравили давление.

— Так вот что тебя мучает? — осторожно спрашивает Тайлер. — История с Эммой?

Я медлю лишь долю секунды.

— Да, — лгу уже гораздо легче. — Общение с Хейли… Оно пробуждает много старых чувств. Потребность защищать. Следить, чтобы то, что случилось с Эммой, не повторилось с кем-то другим.

Это не совсем неправда. Просто не вся правда.

Тайлер внимательно изучает меня, и на мгновение мне кажется, что он продолжит расспрашивать. Но затем он медленно кивает.

— Ладно. Понимаю. — Он откидывается на спинку стула. — Но вот что, Коул. То, что произошло с твоей сестрой, не было срывом. Это была разовая реакция на чрезвычайную ситуацию. Месть. А то, что теперь ты осознаешь свои защитные инстинкты и можешь их назвать, уже прогресс.

Я согласно киваю, позволяя ему поверить, что он помог мне прийти к какому-то важному осознанию. Следующие пятнадцать минут мы болтаем о пустяках, допиваем кофе, а затем решаем разъехаться по домам.

— В четверг встречаемся в то же время? — спрашивает Тайлер, когда мы подходим к машинам.

— Конечно, — соглашаюсь я. — Снова в закусочной?

— Меня устраивает. — Он останавливается возле своей машины, и его лицо становится серьезным. — И Коул? Спасибо, что сегодня открылся. Знаю, это было нелегко.

— Спасибо, что настоял, — отвечаю я. И говорю искренне, даже если не рассказал ему всей правды.

По дороге домой я думаю о признании, которое сделал, и о том, которое оставил при себе. Тайлер прав: история со Стивом-Говнюком была другой. Это была месть, чистая и простая. Правосудие, свершившееся в обход системы, которая уже однажды подвела нас.

Но то, что происходит с Ларсом Уинтерсом…

Я принимаю превентивные меры, чтобы с Хейли не случилось того же, что с Эммой. От одной мысли, что кто-то может поднять на нее руку, мои пальцы сжимают руль так сильно, что костяшки белеют.

Я не раз задавался вопросом, остался ли Стив-Говнюк в живых потому, что какая-то часть моей врожденной человечности пощадила его, или потому, что холодный расчет подсказал мне не доводить дело до тюрьмы. Хватит ли мне самообладания принять такое же решение, если Уинтерс тронет Хейли?

То, что я не знаю ответа, должно бы меня тревожить. Но тревога — последнее, что я чувствую.

Не тогда, когда ярость занимает все оставшееся место в моем сердце.

Ночное отделение неотложной помощи живёт по собственным законам. Дневной хаос, состоящий главным ...

Ночное отделение неотложной помощи живёт по собственным законам. Дневной хаос, состоящий главным образом из мелких травм и обычных жалоб, с заходом солнца становится куда менее предсказуемым, а случаи — сложнее. Иногда в отделении стоит жутковатая тишина, а иногда сюда свозят самых необычных пациентов за всю неделю.

Сегодня что-то среднее. К девяти вечера я успела принять пожилую женщину с необъяснимыми обмороками, студента с карандашом, застрявшим в ладони («Я пытался его поймать», — объяснил он, словно это что-то проясняло), и мужчину средних лет с болью в груди, которая оказалась следствием тревоги, а не проблем с сердцем. Он был убеждён, что умирает, с тех пор как сайт WebMD сообщил ему, что головная боль — симптом опухоли мозга. Я деликатно посоветовала ему перестать консультироваться с доктором Гуглом.