— Мистер Монро, вам нужно лежать, — говорю я, мягко, но твердо прижимая его плечи к кушетке. Вопросительно взглянув на парамедиков, уточняю: — Был второй пострадавший?

— Нет, он был в машине один, — отвечает парамедик с жалостью во взгляде.

Мы переглядываемся с доктором Рейес. При травмах головы такое не редкость: спутанность сознания, иногда даже полномасштабные конфабуляции1.

— Мистер Монро, вы были в машине одни, — объясняю я, сохраняя спокойный и четкий голос, пока разрезаю остатки его рубашки, чтобы оценить травмы. На правом боку уже проступает синяк — жестокая палитра красных и фиолетовых оттенков. — Можете сказать, какой сегодня день?

Он хмурится:

— Вторник? Нет, среда. Сегодня среда.

— Почти угадали, — улыбаюсь я. — Четверг. А можете сказать, кто сейчас президент?

Он дает неверный ответ, пока я продолжаю первичный неврологический осмотр, а доктор Рейес слушает его грудную клетку стетоскопом.

То, как слаженно мы с ней двигаемся, вызывает неожиданное воспоминание о Коуле. О том, как легко мы работали бок о бок, заряжаясь энергией друг друга. А затем мои мысли уносятся дальше, к тому, как пристально его ореховые глаза смотрели на меня перед тем, как мы разошлись.

По спине пробегает холодок, и я трясу головой, заставляя себя вернуться в реальность. Сейчас у меня нет времени думать о нем, тем более что я вряд ли когда-нибудь увижу его снова.

— Дыхание справа явно ослаблено, — подтверждает она. — Готовьте дренаж грудной клетки и срочно сделайте рентген.

Следующие сорок пять минут сливаются в знакомый каскад процедур, обследований и манипуляций. Грудной дренаж с обнадеживающим свистом выпускает скопившийся воздух, почти мгновенно повышая уровень кислорода в крови мистера Монро. КТ головы оказывается на удивление чистой — никаких явных кровоизлияний или переломов. К тому времени, как мы переводим пациента в хирургическое отделение для наблюдения, он стабилен, ориентируется в пространстве и извиняется за путаницу с несуществующей женой.

— Отличная работа, — говорит доктор Рейес позже, когда мы заполняем карты. — Ты с ним хорошо справилась.

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя, как послеадреналиновый спад начинает пробираться в мышцы. — Ему повезло. Если бы машина перевернулась еще раз, разговор был бы совсем другим.

— Такая работа, — беспечно пожимает плечами она. — Иногда нам остается только надеяться, что мы сможем вытащить их с того света.

Ее пейджер пищит. Она проверяет его и морщится, увидев код.

— Кстати, о катастрофах. Твой любимый пациент вернулся.

Мне не нужно спрашивать, о ком речь.

— Третий раз за неделю?

— Четвертый. Видимо, новые протоколы безопасности не сработали. — Она сочувственно кривится. — Я бы сама его взяла, но...

— Нет, я справлюсь, — говорю я, одергивая хирургический костюм. — Все в порядке.

Ни черта не в порядке, но это моя работа.

Я нахожу Ларса Уинтерса на третьей койке — он уже орет на молоденькую медсестру, которая пытается измерить ему давление. Он из наших частых «пассажиров» — охотник за обезболивающими, который мгновенно срывается на агрессию, как словесную, так и физическую.

И он хочет, чтобы им занималась только я.

— Я же сказал, мне не нужно это дерьмо! Где блондинка? Та, которая понимает мое состояние!

Зои, новенькая медсестра, которая еще только осваивается, бросает на меня отчаянный взгляд, когда я подхожу. Ее руки слегка дрожат.

— Я займусь им, — тихо говорю я ей. — Иди помоги Марко с оформлением в шестой.

Она с благодарностью кивает и молча ретируется. Я выпрямляюсь и подхожу к кровати, следя за тем, чтобы оставаться на безопасном расстоянии. Этот урок я усвоила после его второго визита.

— Мистер Уинтерс, — говорю я, сохраняя нейтральный, но вежливый тон. — Я понимаю, у вас снова боли.

Ларсу Уинтерсу пятьдесят два, лицо пепельно-серое, сам худой как щепка, с запавшими глазами человека, который уже давно катается на опиоидной карусели. В его карте значится травма спины трехлетней давности, но ни на одном сканировании мы не нашли ничего, что могло бы вызвать боль такого уровня, на какую он жалуется.

— Доктор Бригам, — произносит он, и его голос мгновенно сменяется на то, что я без труда распознаю как фальшивое облегчение. — Слава богу, вы здесь. Эти идиоты ничего не понимают. Боль на десятку… нет, на одиннадцать. Дышать больно. Вы должны мне что-нибудь дать.

Говорит он ожидаемо театрально, а в его движениях нет и намека на язык тела, который был бы свойственен человеку, испытывающему хотя бы малейшую боль.

— Мы проведем осмотр, — отвечаю я, — но я должна напомнить о нашем разговоре в ваш прошлый визит. Доктор Чен предельно ясно высказалась о плане купирования боли.

Его лицо мрачнеет еще до того, как я успеваю закончить фразу.

— Эта сука ничего не знает. Мне нужен дилаудид. Сейчас же.