От этого простого сообщения меня пробирает на эмоции сильнее, чем следовало бы. Одобрение Эммы всегда значило для меня больше чьего-либо еще, даже если я притворяюсь, что это не так. Наши родители погибли в автокатастрофе, когда мне было четыре, а Эмме — два с половиной года. Никто из нас не помнит о них многого; нас воспитали мамины родители. Но восемь лет назад дедушка умер от рака легких, а через год ушла и бабуля. Эмма — единственная семья, которая у меня осталась.

Коул:

Давай без этих соплей. Иди пиши свою гениальную диссертацию.

Эмма:

Я тоже тебя люблю.

Я убираю телефон, так и не открыв приложение для слежки. Маленькая победа, которую Тайлер, вероятно, одобрил бы. Эта мысль и раздражает, и одновременно приносит странное удовлетворение.

По дороге домой я ловлю себя на том, что мысленно отмечаю триггеры, о которых спрашивал Тайлер. Установка новой системы безопасности у соседа. Машина, которая повернула туда же, куда и я, три раза подряд, прежде чем проехать мимо моей улицы.

К тому времени, как я добираюсь до своей квартиры, я насчитываю целых пять моментов только за последние сутки, когда мое внимание переключалось с обычной бдительности на нечто более сфокусированное и пристальное. Пять потенциальных записей для дневника.

Может быть, в этой штуке с подотчетностью все-таки что-то есть — не то чтобы я был готов признаться в этом Тайлеру. Или даже самому себе.

Но когда я отпираю дверь квартиры и переступаю порог, я вдруг тянусь за ручкой, а пустые страницы блокнота внезапно кажутся приглашающими, а не обвиняющими.

Просто наблюдения.

Просто осознанность.

С этого можно начать.

Запах антисептика никогда до конца не выветривается с моей кожи. Сколько бы я ни принимала душ и ...

Запах антисептика никогда до конца не выветривается с моей кожи. Сколько бы я ни принимала душ и ни терла себя до красноты, он остается — вечное напоминание о двенадцати часах, которые я провожу в отделении скорой помощи три ночи в неделю. Он стал настолько неотъемлемой частью меня, что я его почти не замечаю.

— Везут пациента, будут через пять минут! — кричит старший медбрат Марко, вешая трубку. — ДТП, один пострадавший, мужчина, около тридцати пяти, возможны травмы головы и грудной клетки.

Я уже срываюсь с места, бросив карту, которую заполняла. Для нетренированного глаза движение в приемном покое — сущий хаос, но для тех, кто знает его изнутри, это искусно поставленный танец. Быстрый, но точный — мы все досконально знаем, где должны находиться.

— Я займусь этим, — говорю я, направляясь в травматологический бокс. Доктор Рейес, мой куратор, идет следом, на ходу отчеканивая распоряжения по подготовке.

— Подготовь полный набор анализов. Общий анализ крови, биохимия, расширенная метаболическая панель, определение группы крови и перекрёстная проба на совместимость для четырёх доз эритромассы.

Киваю, уже мысленно проходясь по списку. Несмотря на спокойные движения, пульс учащается. Именно этот адреналин заставляет меня возвращаться сюда снова и снова — понимание того, что следующие несколько минут могут стать гранью между жизнью и смертью для того, кого сейчас ввезут в эти двери. Привилегия и тяжесть такой ответственности никогда не приедаются.

— Ты сегодня кажешься счастливой, — замечает доктор Рейес, прищурив темные глаза, наблюдая, как я готовлю палату.

— Просто вошла в ритм, — отвечаю, не сбавляя темпа. — На восьмом часу открывается второе дыхание.

Она закатывает глаза, но улыбается.

— Ты странная. Большинство из нас к восьмому часу уже пускают кофе по вене.

— Если бы вы, как я, на четвертом часу разогнались перед кофе «Ред Буллом», — говорю я с ухмылкой, вытягивая перчатки из диспенсера, — у вас бы не было шансов вырубиться.

По правде говоря, я действительно счастлива.

В ночных сменах есть что-то, что мне идеально подходит — напряжение, товарищество, общее чувство цели, пока остальной мир спит. Днем я просто обычный человек, бредущий по жизни. А здесь, в отделении скорой, я именно та, кем должна быть.

В двери зоны для скорых врываются парамедики, вкатывая каталку с окровавленным мужчиной.

— Мэтт Монро, тридцать шесть лет, машина скатилась с насыпи. По шкале Глазго четырнадцать, давление стабильное — сто тридцать на восемьдесят два, пульс учащенный — сто тридцать пять. Возможен правосторонний пневмоторакс, дыхание ослаблено, ушибы грудной клетки от удара о руль. Рваная рана на лбу, но зрачки одинаковые, на свет реагируют.

Я двигаюсь синхронно с остальной командой; мы перекладываем пациента с каталки на кровать. Он в сознании, но дезориентирован, светлые волосы на лбу слиплись от крови.

— Мистер Монро, вы в Мемориальной больнице Форт-Коллинза, — говорю я, наклоняясь так, чтобы он меня видел, и одновременно прикрепляя к его груди электроды кардиомонитора. — Я доктор Бригам. Мы о вас позаботимся, хорошо?

— Моя жена, — бормочет он, отбиваясь от нас и пытаясь сесть. — Она была на пассажирском сиденье...