— Тут всё равно ничего не видно, — наклоняется он, осматривая меня и подсвечивая фонариком.

Он держит мою лодыжку так, будто ему и правда важно, что там, под коркой засохшей крови и грязи — не поза, не игра на публику, просто механическое внимание к «товару». Голова его опущена, взгляд прикован к ране. Затылок — рядом, совсем близко, беззащитный.

Мысли обрушиваются разом, без очереди. Вот он, момент. Может, единственный за всю ночь. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах громче, чем шум ветра в кронах. Рядом лежит сучковатая палка, толстая, тяжёлая.

Если я сейчас не сделаю этого — не сделаю никогда. Второго шанса не будет. Он свяжет ногу, потащит дальше, и через десять минут я окажусь перед Каневским, а потом перед тем, кого называют хозяином. И тогда всё, что случится дальше, будет случаться уже без меня — просто с моим телом.

Наклоняюсь максимально медленно. Пальцы сами стискиваются на ветке. Ладонь потная, скользкая, но хватка мёртвая.

Секунда тянется, как смола. Успею ли. Услышит ли он раньше, чем я замахнусь. Что если удар выйдет слабым, и он просто обернётся с этой своей кривой усмешкой…

Не думать. Просто бить.

Я поднимаю ветку — не размашисто, чтобы не спугнуть раньше времени, а резко, из локтя — и со всей злости, какая только скопилась во мне за эту ночь, обрушиваю её на затылок.

Звук получается глухим, тупым, каким-то ватным — не как в фильмах, без эффектного хруста, просто короткий влажный удар дерева о кость. Тимур издаёт короткий, сдавленный звук — не крик, скорее хриплый выдох, — и заваливается вбок, одной рукой инстинктивно хватаясь за голову, а другой — уже безуспешно — за землю, пытаясь удержать равновесие.

Он не теряет сознание. Это я понимаю почти сразу, боковым зрением увидев, как его пальцы разъезжаются по грязи, как он рычит что-то невнятное, полу-стон, полу-ругательство, и приподнимается на локте.

Но мне хватает и этого.

Я не оборачиваюсь, чтобы проверить, достаточно ли он оглушён — на это нет времени, на это нет вообще ничего, кроме ног, которые уже несут меня к воде. Нога горит огнём при каждом шаге, ветки хлещут по лицу, но я не чувствую ни того, ни другого — тело будто отключило всё, кроме одной команды: беги.

Позади — тяжёлый треск, его голос, хриплый, злой, что-то похожее на моё имя, разорванное пополам. Я не оглядываюсь. Оглянуться — значит замедлиться на долю секунды, а у меня нет и её.

Залезаю в лодку и хватаю весло.

Нога болит адски, но это ничего против той надежды, что возникает в голове.

Сейчас я доплыву до другого берега, позову полицию — и всех спасу.

В подробностях опишу, какой ад тут устроили богачи.

А потом обязательно найду журналиста и назову все имена ублюдков, которые устроили эту вечеринку.

Я всё плыву и плыву, чуть пригнувшись, чтобы меня не заметили патрули. Но никого не видно. Наверное, тоже в доме развлекаются с бедными девочками.

Гребу одним веслом, как могу, как вдруг вижу на берегу фигуру.

Хантер. Точно он.

Он быстро заходит в воду, а потом начинает плыть. Не просто плыть, а грести так, словно в его теле работает какой-то механизм. Я стараюсь грести всё быстрее, но это кажется бесполезным, потому что в следующую секунду в лодку что-то бьётся.

Я встаю на ноги, хватаю весло, готовая ударить этого урода, убить его, если потребуется.

Но вдруг лодку качнуло, и я с визгом полетела в воду.

Холод буквально пронзил тело, ноги онемели, а я стала барахтаться, словно впервые попала в воду.

Захлёбываюсь, кричу.

И вдруг чужая рука хватает меня за ворот рубашки и тянет наверх.

Я вижу перед собой лицо Тимура, пытаюсь оттолкнуть его, но он легко вытягивает меня в лодку, разворачивает лицом вниз и связывает руки за спиной.

— Вот и помылась.

Он хватает мою ногу.

— Да не дёргайся ты, рану посмотрю. Надо обработать чем-то, пока ты не стала фетишом для совсем другого маньяка.

Я бы и могла сказать что-то острое, но зубы стучат так, что не могу произнести ни слова. В какой-то момент просто отключаюсь, лишь чувствую, что сначала мы плывём, а потом я словно лечу по воздуху.

Плевать, на всё плевать. Пусть сделают своё грязное дело — я буду жить дальше.

Если, конечно, буду жить…

Сознание возвращалось рывками. Сначала — тряска, ровные, тяжёлые шаги. Потом — резкая боль в животе от того, что меня несли, перекинув через плечо, как мешок. Кровь стучала в висках, каждый шаг отдавался тупым ударом под рёбрами.

Я разлепила глаза.

Перед лицом покачивалась его спина — мокрая футболка, к которой прилипла ткань, и чуть ниже, на бедре, в подсумке — кобура. Рукоять пистолета тускло блеснула в свете, пробивавшемся через кроны.

Руки всё ещё были связаны, но теперь они свешиваются вниз. Он ничего не подозревал. С чего ему подозревать — я же захлёбывалась в озере, обмякшая, как тряпка.

Сердце колотилось так, что я боялась — он почувствует через плечо.