— Тим, здорово, — в комнату входит Васёк. Обычно это он приводит девчонок в порядок перед клиентами: отмывает, зашивает, гримирует синяки так, что их не видно даже вблизи. Он окидывает Марику быстрым, оценивающим взглядом, каким смотрят на товар, только что снятый с полки. — Хорошенькая. Ну всё, дальше я сам справлюсь. А чего она мокрая?

— Уплыть пыталась.

— Лихо, — Васёк присвистывает, уважительно качая головой, и тянется за перчатками. — Далеко не уплыла, я так понимаю.

— Не уплыла.

— Ну ты иди.

— А у тебя работы нет?

— Полно, — он кивает куда-то в сторону соседних дверей, за которыми глухо доносятся звуки чужой возни и стонов.

— Ну и иди. Я с ней сам закончу.

Васёк смотрит на меня удивлённо — я никогда не задерживаюсь дольше, чем нужно, чтобы сдать «груз» и уйти, — но пожимает плечами и уходит, насвистывая что-то невнятное себе под нос.

Я возвращаю взгляд на лежащую без сознания Марику.

Наклоняюсь, стягиваю с неё мокрые джинсы. Когда на глаза попадаются простые белые трусы с Симпсонами, из меня вырывается короткий, невольный смешок. Обрабатываю рану на голени. Нормально она себе засадила — глубокая, рваная, шрам, скорее всего, останется. А для работы это ничего хорошего не значит. Каневский такое не любит: товар должен быть безупречным.

Набираю его номер.

— Чего, я тут занят немного? — голос Каневского в трубке смазан, лениво-довольный.

— Марика напоролась на сук. Рана рваная. Зашить бы.

— Ну так зашей, что мешает?

— Это время займёт.

— У меня пока есть чем заняться, — короткий смешок, приглушённый женский вскрик где-то на фоне. — Она может и до утра подождать.

Странное дело — я даже немного рад. Ещё час, и Марика будет полностью в моём распоряжении, и мне за это не придётся ни перед кем отчитываться.

Поднимаю её на руки и несу вниз, в операционную. Здесь порой мы и делаем девок «целками» обратно — Каневский особенно ценит эту иллюзию для особых клиентов. Но еще больше ценит настоящих целок.

Кладу Марику на кушетку. Холодный свет ламп над головой безжалостно высвечивает каждую царапину, каждый синяк на её коже — на скулах, на предплечьях, там, где её тащили через лес.

Снимаю с неё рубашку, фиксирую тело эластичной лентой, стараясь не задерживать взгляд дольше, чем нужно для дела. Обрабатываю руки, надеваю перчатки, ставлю обезболивающее и принимаюсь зашивать рану.

От неё не пахнет ни грязной водой из залива, ни тиной, ни страхом. Наоборот — даже сейчас от неё исходит какой-то свой, особый запах. Что-то цитрусовое, пряное. Не понимаю, как это вообще возможно после таких приключений.

Вдруг чувствую, как она начинает дёргаться под лентой — слабо, судорожно, ещё толком не проснувшись.

— О, вы меня уже решили и на органы разобрать?

— Таким мы не занимаемся, — говорю, аккуратно вводя иглу в кожу. — Лежи спокойно, иначе шов криво ляжет.

— Господи… что ты творишь?

— Зашиваю тебе рану.

— Ты это в первый раз делаешь?

— Нет, конечно, — я коротко усмехаюсь, не поднимая головы. — Не замёрзла?

— А тебе есть до этого дело? — голос у неё хриплый, злой, но в нём слышна и настоящая усталость. — Каневский же меня должен согревать. Ему какое дело до раны?

— Сама говоришь — товар нельзя портить. Вот я и чиню.

— Где Карина?

— Где-то в доме.

— Она в порядке?

— В полном.

— Я тебе не верю.

— Твоё право, — отрезаю нить, придирчиво осматриваю шов. Ровно, аккуратно, почти незаметно. — Всё. Шрама не останется.

— Клиент будет доволен, — в её голосе звенит горькая, ломкая ирония, за которой прячется что-то похожее на настоящее отчаяние. — Знаешь, я бы никогда в жизни не подумала, что могу стать проституткой. Ну то есть… я же вообще не формат.

— Ты стереотипно мыслишь, — стягиваю перчатки, бросаю их в контейнер. — Проституткой может стать совершенно любая женщина. Цвет, форма, рост — тут ничего не важно.

— Зачем ты всё это делаешь? — она смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде нет уже прежней ярости — только усталое, почти детское любопытство. — Что вообще может сподвигнуть человека заниматься такими вещами?

Отвечаю не сразу. Смотрю на свои руки — чистые теперь, без единого пятна крови, хотя ещё десять минут назад были по локоть в чужой.

— Отсутствие морали. Тяжёлое детство. Деньги. Верность человеку, который когда-то спас тебе жизнь, — перечисляю ровно, будто зачитываю список покупок. — Выбирай, что больше нравится.

— И какой вариант твой?

Молчу секунду дольше, чем следовало бы.

— Пошли, — вместо ответа. — Тебе надо в душ, согреться. Не хватало ещё грипп подхватить перед сдачей.

Освобождаю её от ремней, помогаю подняться. Ногу она сейчас вообще не должна особенно чувствовать — анестезия ещё держит. Придерживаю её за талию, как вдруг всё тело пронзает вспышкой боли.

Смотрю на свою руку и вижу торчащий из неё скальпель.