— Почему нигде не выступаешь? — продолжает тараторить Ульяна. — Ты бы могла стать известной. С таким-то голосом.

— Ха! — ядовито прошипела Маша, вытирая со лба грязный пот. — Для этого надо ещё и пиздой торговать, а Марика у нас гордая! Принца ждёт.

— Замолчи, Маш, — цедила я сквозь зубы.

— Так вот они, принцы! — язвительно шептала подруга, махая рукой в сторону темного леса, откуда доносились звуки гонки. — Все тут, бери — не хочу!

Не хочу я таких принцев.

Перед глазами тут же вспыхнуло каменное лицо Тимура. Его тёмные, бешеные омуты. Я ведь знала, что он опасен, но я даже на мгновение не могла осознать – насколько. Я только надеюсь, что Карине сейчас теплее, чем мне.

— Чёрт… Если выберемся отсюда живыми, я точно запишусь на вокал, — с трудом переведя дыхание, прошептала Маша. Её голос в темноте звучал нервно, с истеричной смешинкой. — Ты наверное скажешь, что давно пора было?

— Ты и сама всё знаешь… — тихо отозвалась я, до боли в пальцах сжимая холодную, влажную землю. Лежатиь тут без движения ставновится все тяжелее.

— А я… я бы хотела завести собаку, — тихо шмыгнула носом Ульяна. — Маленького корги. Только у меня квартиры своей нет, а у хозяйки съёмной — дикая аллергия… Мечтала, вот накопила бы…

— Неннавижу собак. Особенно корги. Они дико агрессивные.

— Просто чуят суку, — огрызнулась Ульяна, а я пихнула ее в бок.

— Тихо. Слышите?

Совсем рядом, разрывая ночную тишину леса, раздался глухой, злой собачий лай.

— Господи… Они пустили собак! — сдавленно захныкала Маша.

Глава 21.

— Всё, приехали, — я жестко дернула её за плечо, заставляя подняться. — Придётся бежать. Здесь нас найдут за пару минут.

Мы выскочили из кустов, не разбирая дороги.

Ветви хлестали по лицам, оставляли глубокие кровавые царапины на щеках, ломали ногти.

Ноги скользили по мокрой хвое, а сзади — всё ближе и ближе — доносился хриплый, тяжёлый собачий гвалт и топот берцев.

Мы неслись прочь, задыхаясь от жгучего, ледяного воздуха. Внезапно бежавшая первой девчонка споткнулась, с брызгами влетев по щиколотку в глубокую, зловонную лесную лужу.

— Ой, фу-у-у… как грязно! — заорала она, останавливаясь и судорожно тряся испачканной ногой.

В моей голове словно щелкнул выключатель.

Собаки! Они ищут по запаху!

— Вниз! Быстро! — я резко, не церемонясь, толкнула Машу прямо плашмя в эту чавкающую жижу и сама со с размаху рухнула рядом.

— Ты что, совсем ебанулась?! — заорала Маша, захлёбываясь грязью.

— Перебей запах! Мы грязные — сможем спрятаться! Ульяна, не стой! Принимай грязные ванны, если жить хочешь!

Я стала судорожно, с остервенением черпать руками холодную, пахнущую прелью и гнилью массу, растирая её по лицу, шее, волосам, втирая в ткань одежды. Девчонки, поняв замысел, с отчаянием начали повторить за мной, измазывая руки и грудь.

Мы притихли, когда совсем близко раздался лай.

В пяти метрах от нас раздался треск, и какая - то незнакомая мне девушка визгливо, оглушительно закричала.

— Попалась, сучка! — заржал грубый мужской голос.

Мы с Машей и Ульяной мгновенно вжались в грязевую жижу, замерев и почти перестав дышать. Сквозь редкие стебли папоротника всё просматривалось до тошноты отчётливо.

Девчонку сбили с ног.

К ней тут же подоспели ещё трое мужчин, держа на коротком поводке изошедшую пеной овчарку. Пёс ткнулся носом в сторону нашей лужи, оскалился, но жирный заслон из перегноя и болотной вони сбил его с толку.

Пёс отвернулся и глухо зарычал на лежащую на земле жертву.

— Не нашли больше никого, — бросил один из мужиков, делая шаг вперед.

Он без тени сомнения наступил тяжелым ботинком на подол тонкого платья девчонки и с треском рванул его вверх.

Ткань лопнула по шву до самой талии.

Глава 22.

Ещё никогда в жизни я не ощущала такой всепоглощающей, выжигающей изнутри ненависти ко всему мужскому роду.

Больные, скотские ублюдки, которые ради всплеска адреналина полностью забыли о человечности.

Девчонка орала так дико и оглушительно, что мне хотелось зажмуриться, зажать уши и провалиться сквозь землю. Но я не могла.

Я была словно прикована к этой сцене, в ужасе наблюдая, как эти твари обступают её плотным кольцом, как грубо ставят её на колени на острые коряги.

Один из них — тот самый «великодушный» хозяин вечера в дорогой куртке — опустился перед ней на корточки и почти ласково, кончиками пальцев погладил её по перемазанной слезами щеке.

— Жить хочешь, Золушка? — тихо, с глумливой нежностью спросил он.

Она отчаянно, судорожно закивала головой, пока пёс надрывно лаял прямо у её лица. В её глазах читался абсолютный, животный страх.