Ульяна первая рванула вперёд, спотыкаясь на нетвёрдых ногах, я — следом, держа палку наперевес, будто она вообще могла бы нас теперь спасти. И только Маша осталась стоять у кромки воды, не двигаясь.

— Маш, ну чего ты? — я обернулась, протягивая ей руку. — Давай, залезай.

Она смотрела не на меня. Она смотрела куда-то за моё плечо, в темноту леса, и на её лице вдруг проступило странное, совершенно чужое спокойствие. Такого спокойствия на этом лице не было даже в самые страшные часы этой ночи.

— Прости, Марик, — тихо сказала она. — Правда прости.

И включила фонарик на своих часах.

Три коротких вспышки. Пауза. Ещё одна.

Я не сразу поняла, что это — сигнал, слишком мой мозг был вымотан, слишком хотелось верить, что она просто в панике не понимает, что делает. Но потом из чащи, оттуда, где несколько минут назад мы прятались за той самой вековой сосной, вышли люди.

Не с фонарями — с чем-то похуже, с той уверенной, неторопливой походкой, с которой давеча выходил из особняка «хозяин вечера».

— Беги! — заорал Костя, разворачиваясь спиной к воде, заслоняя нас с Ульяной корпусом, и в его руке блеснул металл.

— Некуда бежать, музыкантишка, — раздался знакомый, вкрадчивый голос. — Ты ведь помнишь, что я сказал про игры, которых у нас ещё не было?

— Маша, ты что творишь?! — крикнула я, чувствуя, как земля под ногами превращается в кисель. — Ты же с нами всю ночь…

— А ты всю жизнь думала, что тебе одной положено быть особенной, — её голос дрогнул, но не сорвался. — Пока ты в школе на скейте каталась и парней динамила, я петь училась у чужих педагогов за долги родителей. Мне давно предложили выбор: или я работаю на них, или мою мать выселяют из квартиры. Так что не смотри на меня, как на чудовище. Я просто выжила. И сегодня выживу снова.

Костя не успел договорить то, что хотел, — тень метнулась сбоку, кто-то из мужчин ударил его в висок чем-то тяжёлым, и пистолет вылетел у него из руки, зарываясь в песок.

Костя пошатнулся, но устоял, попытался ударить в ответ — и тогда их было уже двое, и они просто взяли его за руки и за шиворот куртки, и потащили к воде.

— Нет! — заорала я, бросаясь вперёд, но чья-то рука сгребла меня за волосы, вздёргивая назад, вышибая воздух из лёгких. — Костя!

Его швырнули с маленького деревянного мостка в чёрную, ледяную воду залива — без замаха, без раздумий, как швыряют мешок с мусором. Всплеск, короткий, тяжёлый. Пузыри. Тишина.

Он не вынырнул сразу.

— Утонет — туда ему и дорога, свидетелей меньше, — равнодушно бросил один из мужчин, отряхивая ладони.

— Костя! — я рвалась изо всех сил, но хватка на моих волосах только сильнее вжимала голову назад, к чужому плечу, и я видела уже не воду, а низкое, затянутое тучами небо.

Ульяну оттащили в сторону, не тронув, — её, кажется, здесь вообще никто всерьёз не считал добычей, только разменной монетой. А Маша стояла у самой кромки воды, обхватив себя руками, и на её лице было что-то, отдалённо похожее на сожаление. Но она не сдвинулась с места. Не закричала. Не бросилась спасать никого из нас — ни Костю, ни меня.

— Молодец, деточка, — «хозяин вечера» подошёл ближе, вытирая руки уже знакомым мне белым платком, будто вокруг не было ни грязи, ни крови, ни только что утонувшего мальчишки. Он остановился напротив меня, склонил голову набок, разглядывая, как разглядывают товар. — А ты хороша. Прямо на удивление хороша для случайной гостьи.

— Отпустите меня, — прохрипела я, хотя голос звучал жалко даже для собственных ушей.

— Отпустить? — он усмехнулся, коротко, почти по-доброму, отчего сделалось только страшнее.

Взял меня за подбородок двумя пальцами, приподнимая лицо к свету дальнего фонаря на пирсе, разглядывал, будто оценивал породистую лошадь.

— Марика, верно? Знаешь, как давно у меня не было такой, как ты? Нетронутой. Настоящей. Все вокруг только притворяются невинными, а в тебе это по-настоящему — я вижу.

У меня внутри всё оборвалось и заледенело разом.

— Ну что, Марика, — он выпрямился, кивнул куда-то в сторону воды, туда, где всё ещё расходились по чёрной глади мелкие круги. — Здесь начнём, под последний вздох твоего дружка, или всё же в дом пойдём? Мне, честно говоря, без разницы.

И тогда, чуть левее, у самой кромки деревьев, я увидела его.

Тим стоял в тени, засунув руки в карманы, будто здесь, на этом кровавом берегу, для него не было ничего особенного, ровным счётом ничего нового.

Его силуэт я узнала бы из тысячи — эти плечи, эта поза, эта неподвижность камня. И что-то внутри меня оборвалось окончательно, лопнуло, как перетянутая струна.

Я не помню, как вырвалась. Помню только, что чьи-то пальцы разжались от неожиданности, и я уже летела вперёд, к нему, с диким, звериным криком, и мои короткие ногти впивались в его лицо, раздирая кожу до крови.

— Ублюдок! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Каневский за спиной захохотал, громко, с удовольствием, будто ему только что показали лучший номер вечера.