Он оседает, хватается за стену, а я уже не считаю, бью снова и снова, пока костяшки не начинает жечь, пока он не сползает вниз, оставляя на кирпичной кладке смазанный кровавый след.

Где-то рядом — звонкий, испуганный вскрик.

— Хватит, ты его убьёшь!

Кажется, это Марика. Кажется, это она кричит мне в спину, но в голове до сих пор гудит, и звук долетает будто сквозь толщу воды.

Останавливаюсь. Стою над обмякшим Гвоздём, тяжело дыша, чувствуя, как костяшки на правой руке пульсируют горячей болью, а по венам всё ещё разгоняется недорастраченная ярость.

Поворачиваю голову.

Марики уже нет.

Пустой коридор. Только распахнутая дверь чуть дальше покачивается на петлях, и с потолка мерно, противно моргает лампа дневного света.

— Твою мать, — выдыхаю, отпихиваю ногой обмякшее тело Гвоздя — тот глухо стонет, но не двигается, — и снова срываюсь с места.

Бегу на звук — короткий, испуганный писк где-то впереди, в сторону лестницы в подвал. Успеваю увидеть, как она оступается на верхней ступеньке и катится вниз, до самого низа, с глухим, страшным звуком.

Слетаю следом, перепрыгивая через две ступени.

Она лежит внизу, скрючившись, и по тёмному пятну, расползающемуся на бинте, сразу понимаю: шов разошёлся. Кровь снова идёт — быстро, слишком быстро для такой мелкой раны.

— Ты совсем, что ли, идиотка?! — рычу, падая рядом на колени, ощупывая ногу. — Куда ты вообще…

— Марика?

Голос — тонкий, надтреснутый, доносится откуда-то сбоку.

Поднимаю голову.

В неровном свете единственной лампы под потолком — огромные клетки с девушками. Блин, я даже не знал, что это выглядит так жутко.

Кто-то забился в угол, кто-то смотрит сквозь прутья пустыми, потухшими глазами.

— Господи… — шепчет Марика, приподнимаясь на локте, не обращая внимания на кровь. — Почему они тут?

Не отвечаю. Хватаю её подмышки, поднимаю рывком, тащу к лестнице — она слишком слаба, чтобы всерьёз сопротивляться, но у самой двери наверху вырывается из рук с неожиданной для её состояния силой.

— Почему они там?! — кричит, разворачиваясь ко мне лицом. — Что с ними будет? Тимур! Ну скажи мне хоть раз правду! Они умрут? Вы убьёте их? В той операционной, да? Ты лично этим занимаешься? Разрезаешь тела и выкидываешь в залив?

— Ты ужастиков пересмотрела? — говорю ровно, хотя внутри всё ещё колотится не до конца остывшая злость. — С утра их отпустят, отмоют, накормят. Они станут сотрудницами агентства Каневского. Оно работает по всему миру. Их ждёт большой успех.

— Ты мне врёшь.

— Зачем мне тебе врать? — усмехаюсь, устало. — Особенно сейчас, когда в твоей руке нет ни пистолета, ни скальпеля.

Она молчит, тяжело дыша, вглядываясь в моё лицо, будто пытается найти трещину во лжи.

— Они будут эскортницами, — добавляю. — Как и мечтали. Просто после небольшого приключения.

— Приключение? Ты это так называешь? — голос у неё срывается, — Зачем проводить их через такой ад, если они и так хотят быть экскортницами?

— Посвящение.

— Посвящение? — смотрит на меня так, будто я признался в чём-то невероятном. — Ты не шутишь сейчас? Вы больные, вы просто уроды, господи.

— Ничего нового ты не сказала.

Она замирает на мгновение, и я вижу, как в её глазах что-то щёлкает, встаёт на место.

— Карина, — выдыхает. — Она там? Я хочу к ней.

— Что?

— Моя сестра! — почти кричит. — Если она в клетке, я тоже хочу к ней! Ну что стоишь? Отведи меня туда!

— Ты целка, — напоминаю жёстко. — Тебя ждёт Каневский.

— Я не девственница.

— Что за бред. Карина говорила…

— Она не знает. У меня был парень. Мы переспали, он потом уехал, — говорит быстро, зло, глядя мне прямо в глаза.

— Враньё.

— Ну так осмотри меня. Проверь, если тебе так надо! Я не целка. Я хочу к сестре!

Что-то внутри меня медленно сворачивается — от обиды, от разочарования, такого нелепого, такого неуместного, что я сам не очень понимаю, что это. Будто кукла, которую мне показали красивой и целой, вдруг оказалась с трещиной внутри, о которой я не должен был знать — и уж тем более не должен был из-за этого что-то чувствовать.

Тем более я просто курьер, не более, я просто должен доставить очередную куклу.

— Ладно, отведу тебя к сестре. Там тебя и осмотрят.

Подхожу вплотную, стягиваю пальцами её предплечье — не грубо, но и не церемонясь, — и тащу за собой, пока она хромает рядом, стараясь не отставать.

Идём медленно. Нога у неё почти не гнётся, каждый шаг отдаётся у неё в лице короткой гримасой, которую она старательно прячет, вздёргивая подбородок. Костяшки на моей правой руке уже начинают затекать, распухать — сгибаю пальцы в кулак и тут же разжимаю, отгоняя тупую пульсирующую боль.