А Марика уже ковыляет в сторону двери, придерживаясь за стену, оставляя на белой плитке мокрые следы.

— Сука, ты всё равно никуда не денешься!

Она вываливается за дверь и умудряется захлопнуть и запереть её снаружи прежде, чем я успеваю среагировать и вытащить скальпель, который она глубоко засадила.

И пока я, шипя сквозь зубы, обматываю руку бинтом, за стеклянной вставкой двери на мгновение мелькает её лицо — измождённое, торжествующее — и вздёрнутый средний палец.

Рванул за ней через другой выход, через служебный коридор, но когда добежал до основного холла — там уже пусто. Только гулкое эхо чужих голосов из глубины дома да хлопнувшая где-то далеко дверь.

Очень, блять, интересно, куда она собралась бежать в одном нижнем белье, босая, с недолеченной ногой, по дому, полному вооружённых мужиков и голых телок, запертых снаружи ворот под напряжением.

В руке пульсирует тупая, горячая боль. Бинт уже насквозь пропитался кровью, тёмные пятна проступают сквозь марлю быстрее, чем я успеваю их считать.

А я стою посреди пустого коридора и улыбаюсь, как последний идиот.

Потому что эта бешеная, безумная, совершенно невозможная девчонка нравится мне всё больше.

Глава 27.

Врываюсь в пункт видеонаблюдения — тесная комната без окон, вечно пропахшая крепким кофе и чужим потом. Дежурный дёргается, порывается что-то доложить, но я уже впился взглядом в стену мониторов.

Вот она.

Восточное крыло, служебный коридор. Марика идёт быстро, прижимаясь к стене, оглядывается через каждые несколько шагов — босая, в чужой рубашке, наспех натянутой поверх белья, хромает на раненую ногу, но упрямо, зло прёт вперёд.

Проматываю по соседним камерам — и за каждой дверью, мимо которой она проходит, разворачивается один и тот же безумный праздник: тела, стоны, чей-то пьяный хохот под красными лампами. Она не останавливается ни у одной. Даже не смотрит.

Внутри что-то натягивается, как струна.

Азарт — вот что это. Настоящий, первобытный, тот самый, которого я не чувствовал уже целую вечность. Не работа, не привычное «поймать-сдать-забыть». Охота. И где-то на самом дне этого азарта — острое, почти пьянящее ощущение: я, кажется, впервые за долгие годы по-настоящему живой.

Срываюсь с места.

Вижу раньше, чем хотел бы.

Один из охраны — здоровый бугай по кличке Гвоздь, вечно торчащий у чёрного хода с сигаретой — уже её заметил. Отделяется от стены, где лениво курил, щелчком отправляет окурок в угол и двигается наперерез, неспешно, вразвалку. Не как к пленнице, которую нужно остановить и вернуть на место. Как к добыче, которая сама, по счастливой случайности, вывалилась прямо к нему в руки посреди ночи.

— Так-так, — тянет он, и я слышу это даже с расстояния, каждое слово отчётливо разрезает пустой коридор. — Куда это мы разбежались, кошечка? Ты почему не в клетке?

Марика вздрагивает, пытается отшатнуться, но нога подводит — она оступается, и этого хватает, чтобы он в два шага оказался рядом.

Хватает её за плечо — грубо, разворачивает к себе, будто вещь, а не человека. Вторая рука тянется ниже спины, по бедру, уверенно, по-хозяйски, как будто ему уже всё разрешено.

— Пусти! — она дёргается, шипит сквозь зубы, замахивается, но он только руку ей заламывает и разворачивает спиной, звонко шлёпнув по бедру. — Отпусти!

Он смеётся — низко, довольно, — прижимает её спиной к стене всем своим весом, вжимая, не давая вывернуться. Она успевает засадить локтем ему в рёбра — резко, от души, — но с тем же успехом можно бить кулаком в мешок с песком. Гвоздь только крякает и смеётся ещё громче, перехватывает её запястья одной рукой над головой.

— Сейчас поиграем с тобой и пойдёшь на цепь.

Что-то во мне обрывается.

Не помню, как преодолеваю оставшееся расстояние — коридор просто схлопывается в одно смазанное движение. Помню только тяжёлый, горячий выброс злости — не той расчётливой, привычной злости, с которой я живу годами, а какой-то совсем другой, слепой, звериной, — она заливает всё сразу, вытесняя и азарт погони, и голос разума, который ещё секунду назад подсказывал: не лезь, это не твоё дело, добыча твоя, а не эта.

Хватаю Гвоздя за шиворот и рву на себя с такой силой, что он отлетает от Марики, будто она вообще ничего не весит для меня в этот момент.

Впечатываю его в противоположную стену — глухой удар, из лёгких с шумом выходит воздух.

— Ты чего… — успевает выдавить он, ошалело моргая.

Не даю договорить.

Бью в челюсть — голова у него мотается назад, с губы летят брызги.

Он ещё пытается выставить руки, что-то промычать про «свои же, Тим, ты чего», но я уже не слышу слов, только тупой, тягучий гул в ушах и собственное дыхание, рваное, злое.

Второй удар — в скулу. Третий — в корпус, туда, где рёбра.