Гудение в зале затихает. Маша словно феникс оживает, начиная петь лучше. Под одобрительный гул толпы поём ещё два трека подряд.

Я поймала настоящий кураж. Закрывала глаза, отсекая от себя этот проклятый дом, и просто летела вперёд — ровно так же, как лечу на скейте с самой крутой и опасной горки, ни о чём не думая.

В какой-то момент, переводя дыхание между куплетами, я открываю глаза и бросаю взгляд в зал. И тут же мгновенно спотыкаюсь. На мне скрестились сразу несколько тяжёлых, липких взглядов.

С мягкого дивана в вип-зоне на меня во все глаза смотрит Ульянов Глеб Викторович, мой босс, начисто забыв про свою полуголую девицу. Чуть в стороне, у бара, замер ещё один мужчина в дорогом костюме, чьё лицо кажется смутно знакомым по криминальной хронике. И там же, опершись на стойку, стоит тот самый бледный мужчина со светлыми волосами, с которым только что в комнате была Карина — Каневский.

Он рассматривает меня медленно, хищно, с какой-то извращённой, сытой улыбочкой, что – то шепнув Хантеру, который стоял рядом. И буквально сверлит меня своим потемневшим, бешеным взглядом. В его чёрных омутах горит такая ярость, что у меня под кожей всё покрывается льдом. Только вот я все еще не могу понять, что ему от меня надо?

Едва стихают последние аккорды и зал взрывается ошарашенными аплодисментами, Каневский начинает громко, лениво хлопать в ладоши.

Он плавной, хозяйской походкой выходит в самый центр зала. Музыка моментально притихает, подчиняясь его жесту.

— Браво, девочки, браво! — его тихий, но пронизывающий до самых костей голос буквально разрезает шум и заставляет толпу окончательно замолчать.

Он вальяжно выходит прямо на сцену, с которой я отчаянно пытаюсь сойти, нащупывая носком кроссовка край подиума. Но Каневский умудряется ловко перехватить меня и обомлевшую Машу за талии. Его пальцы скользят по моей блузке с кожаными вставками, липко и хозяйски прижимая к себе, пока он как ни в чём не бывало продолжает говорить в микрофон.

— Рад всех приветствовать на моей скромной вечеринке. Надеюсь, вы оценили наше гостеприимство, наш музыкальный перформанс… Но самое интересное ещё впереди.

Он делает паузу, смакуя момент, и его светлые глаза мельком сканируют зал.

— Нас ждёт наш ежегодный секс-марафон, в конце которого победительница получит десять миллионов рублей.

Глава 18.

Зал ахает, а потом оглушительно притихает. Девушки внизу замирают, словно наткнувшись на невидимую стену. Мы с Машей и Костей тоже испуганно переглядываемся.

По телу мгновенно прокатывается душный, липкий жар, а желудок внутри делает болезненный кульбит, сжимаясь в плотный узел.

— Вы, наверное, задаетесь вопросом: что же за марафон такой и как в нём победить? — Каневский слегка усмехается, мягко поглаживая меня по боку. — Да всё очень просто. Эти многоуважаемые мужчины заплатили очень много денег, чтобы сюда попасть. У вас будет фора в целых десять минут, чтобы спрятаться в нашем густом лесу, а потом они побегут за вами. И будут делать всё, что хотят. Когда я говорю «всё», я имею в виду действительно всё. Ваша задача — выжить, мои дорогие. Если вы причините вред нашим спонсорам — вас убьют. Если вы попытаетесь выйти за пределы территории — вас убьёт ток, по периметру стоит высокая ограда под напряжением. К утру выживет лишь одна из вас. Она-то и заберёт десять миллионов рублей.

— Это какая-то шутка? — Верник, наш барабанщик, нервно смеётся, шаря диким взглядом по сторонам, пока до всех остальных медленно и со скрипом доходит, в какое беспросветное дерьмо мы вляпались. — Тут явно где-то скрытая камера!

Он отчаянно машет ручкой в сторону потолка, где под лепниной ритмично мигают красными огоньками объективы наблюдений.

— Всё очень серьёзно, молодой человек, — Каневский слегка поворачивает голову в его сторону, и его голос становится сухим и плоским, как лезвие ножа. — Вы либо участвуете наравне со всеми мужчинами в качестве охотника, либо уходите.

— Да это бред! — выкрикивает Верник, нервно и отчаянно хохоча. В его голосе звенькает чистая, ещё не до конца осознанная паника. — Конечно, я пойду отсюда! Ребят, погнали, тут полный дом психов!

Он с тяжёлым грохотом спрыгивает со сцены прямо на лакированный паркет. Звук удара его подошв глухо и звонко отдаётся под высокими сводами зала, разрывая липкий туман, в который погрузились все остальные. Никто не двигается. Ни Костя с онемевшими пальцами, застывшими на грифе отцовской гитары, ни я, ни одна из десятков замерших внизу девчонок. Мы все словно вмёрзли в полированный дерево, скованные тяжелым, парализующим оцепенением.

— Ну и оставайтесь! — оглядывается Верник на нас через плечо и зло машет рукой.