Я замираю, тупо глядя на него, готовая разрыдаться от этого унизительного, полного разоблачения. Горло сжимает железный спазм.

— А почему ты еще не рассказал? Разве ты обычно не делаешь, что хочешь? Особенно учитывая, какие у вас отношения. А может мне рассказать, как ты в приступе гнева чуть не задушил меня?

Тим гипнотизирует меня своим потемневшим, сканирующим взглядом несколько бесконечных секунд, а затем наклоняется.

— Ты должна отсюда уехать. Немедленно.

— Без сестры я не уеду.

Тим резко отворачивается, оставляя меня одну в сгущающейся тьме заднего двора. Меня трясёт, но я заставляю себя дышать.

Мне нужно поговорить с ней. Просто сказать, что есть другие пути.

Должны быть другие пути. И мы должны поскорее убраться отсюда. И я уже хочу пойти обратно, когда слышу, что ребята настроили звук и начали играть.

Глава 16.

Я толкаю тяжёлую стеклянную дверь и возвращаюсь обратно в душное, ревущее басами жерло особняка. Горячий, спертый воздух с ароматами дорогого парфюма, алкоголя и сигаретного дыма мгновенно ударяет в лицо после свежего морского бриза.

Бежать из этого капкана без сестры я всё равно не смогу. Плевать на угрозы Тимура, плевать на страх — нужно дождаться Карину.

Я пробираюсь сквозь забитый людьми зал, намертво вцепившись пальцами в шершавую деку своего скейтборда. Все вокруг танцуют, слившись в единую, пульсирующую массу.

Девчонки отчаянно, призывно крутят задницами, выгибают спины, кидая жадные взгляды по сторонам. Каждая из них словно находится в каком-то сладком, гипнотическом трансе, искренне ожидая, что вот-вот из полумрака выйдет их сказочный принц на крутой тачке и откроет перед ними совершенно новый мир — мир без границ, бедноты и запретов. Каждая здесь сходит с ума от жажды стать кем-то большим, чем просто студенткой из общаги.

И Карина тоже мечтает. Точно так же ослеплена этой блестящей шелухой.

Я встаю чуть в стороне, у тёмной мраморной колонны, и не свожу глаз с широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Жду. Всеми фибрами души жду, что Карина вот-вот выйдет из той проклятой комнаты, победно улыбаясь. И тогда я обязательно подбегу к ней, схвачу за руки и найду те самые слова. Уговорю, умолю ее уйти отсюда прямо сейчас.

Но она никак не появляется. Проходит пять минут, десять, а народ в зале словно окончательно сходит с ума.

Градус дикости возрастает с каждой минутой. Девчонки на импровизированном танцполе отрываются и зажигают под плотный, ритмичный рок, который на сцене нарезает группа Кости.

Подчиняясь тяжелым басам, некоторые из них прямо на ходу начинают сбрасывать с себя одежду: сначала летит на пол легкое платье, девицы остаются в одних кружевных лифчиках, а потом, под подбадривающие крики пьяной толпы, скидывают и их, оголяясь по пояс и бесстыдно двигаясь в неоновых лучах.

И странно здесь совсем не это. К подобным диким, разнузданным дискотекам я в целом давно привыкла — в клубах, где крутилась Карина, и не такое происходило.

Странно было другое. То, от чего по моей спине пробегает липкий, сшибающий дыхание холодок.

Мужчины — все эти холеные, взрослые папики в безупречно скроенных костюмах — вовсе не танцуют с ними. Они не смешиваются с пьяной толпой, не ухаживают и не пытаются никого подцепить.

Они стоят по периметру зала, вдоль бара и на вип-балконах, вальяжно потягивая из бокалов дорогой алкоголь. Они смотрят на этих извивающихся, полуголых девчонок с абсолютно ледяным, молчаливым спокойствием.

Глава 17.

Группа Кости выстраивается на небольшой, подсвеченной ядовито-розовым неоном сцене в углу огромного зала.

Воробьёва Маша с вызовом перехватывает стойку с микрофоном, встаёт в картинную позу и начинает петь.

И выглядит это… просто ужасно.

Она безбожно мажет мимо ритма, а её голос, и без того дешёвый и плоский, от волнения срывается на пронзительный, режущий уши скрип.

Мажоры у барной стойки начинают недовольно переглядываться, кто-то откровенно смеётся, кто-то свистит.

Я вижу, как Костя моментально бледнеет.

Его пальцы на грифе отцовской гитары ложатся неловко, соскальзывают, он изо всех сил пытается спасти положение динамичной партией, но Маша окончательно тонет, таща за собой всю группу.

И тут во мне словно что-то щёлкает изнутри.

Словно срывает глухую заглушку, которая всю жизнь заставляла меня прятаться в тени сестры и бояться чужих взглядов. Я уйду отсюда и никого из них никогда не увижу. Возможно Хантер открыл во мне ту злость, что скрывалась за попытками угодить окружающим.

Я не дам им опозориться перед этой зажравшейся оравой.

Решительным шагом я подхожу к краю сцены, хватаю со стойки свободный дублирующий микрофон и выхожу прямо к ребятам. Маша испуганно косится на меня, заминаясь, но я не даю ей опомниться — вступаю точно на припеве, подхватывая её хрип и помогая ей вытянуть и взять нужную высокую ноту.

У меня вроде бы даже получается перекрыть фальшь.