Мысли мечутся, как птица в закрытой комнате, бьются о стены, и ни одна не находит выхода. А тело уже все решило…остаться здесь навсегда. Тело слишком устало. Но мне больно от мысли, что мое тело, вдобавок ко всему, что оно пережило, еще и растерзают волки.

Это так просто. Лечь. Закрыть глаза. Сначала будет страшно, потом больно, потом — ничего. Никакой колокольни. Никакого Устава. Никаких иссиня-серых глаз, которые смотрят так, будто я принадлежу им.

Прости, Фил.

Я закрываю глаза.

Рычание становится ближе. Вдыхаю мерзкий запах мокрой шерсти и крови. Горячее дыхание касается щеки.

И тут лес взрывается рёвом двигателя.

Звук врезается в тишину, как нож. Нарастает, захлёстывает, несётся на меня из-за деревьев. Я не сразу понимаю, что это снегоход.

Сквозь прищуренные веки вижу, как между чёрными стволами мелькает что-то тёмное. Солнечный свет вспыхивает на лобовом стекле, на миг ослепляя меня.

Раздаётся выстрел.

Сухой, резкий хлопок раскалывает воздух. Эхо мечется между деревьями. Волчий визг тонет в грохоте мотора и гулком стуке крови в ушах.

Периферийным зрением я замечаю, как серые тени одна за другой исчезают в густой чаще.

Мотор глохнет и тишина возвращается, но я знаю, что разъяренный Николас Северский может быть куда опаснее стаи волков.

Шаги я узнаю раньше, чем голос.

Он не бежит. Он никогда не бежит. Он идёт ко мне ровно, неторопливо, как через двор академии, когда колокол уже пробил и все давно стоят в строю.

Его руки ложатся мне на плечи.

Такие тяжёлые. Такие горячие, что я вскрикиваю. Тепло проходит сквозь мокрую ткань, сквозь кожу, словно проникает прямо в кости. И это больно, словно мне вылили кипяток на обмороженные пальцы. Я дёргаюсь, но он не отпускает. Рывком поднимает меня и усаживает в снегу. Моя голова мотается, как у куклы, и он сжимает мое лицо в ладонях.

Я открываю глаза.

Николас.

Преподаватель по искусству манипуляций стоит передо мной на коленях, прямо в снегу, в дорогих брюках, которые он никогда не позволил бы себе испачкать во дворе академии. Без шапки, как всегда. Снег блестит в его тёмных волосах, на ресницах рассыпан иней. Одна прядь упала на массивный лоб и липнет к влажной коже. Он дышит тяжело, рвано: пар вырывается изо его полных губ клубами, и я понимаю, что он гнал. Гнал так, как, наверное, никогда в жизни не гнал.

За его спиной стоит снегоход. Половина лица скрыта в тени, но я всё равно различаю резкие линии скул и чувственный изгиб губ, от которых теряет голову едва ли не вся женская половина академии. Челюсть сжата, желваки играют.

Он смотрит на меня всего секунду. Быстро, цепко, словно с одного взгляда понимает, насколько я близка к тому, чтобы потерять сознание.

Но мне эта секунда кажется вечностью.

Его глаза будто светятся сами по себе. Светло-серые. Ледяные.

Такими злыми я их еще никогда не видела.

Его взгляд скользит по мне — медленно, сверху вниз. По мокрому термобелью, прилипшему к телу и ставшему почти прозрачным. По наручникам и обрывкам цепей. По босым, разодранным ступням. Задерживается на моей скуле, где горит свежая ссадина от цепи. И я вижу, как у него на виске вздувается жилка.

Он молчит.

Пальцы впиваются мне в плечи: сильно, до синяков. Как будто, если он ослабит хватку, я растворюсь в этом снегу и он больше никогда меня не найдёт.

Я чувствую, как дрожат его руки.

Николас Северский, для друзей можно просто Север. Человек, у которого никогда ничего не дрожит.

— Лучше замёрзнуть насмерть, — говорит он тихо, — вместо того, чтобы отсосать мне?

Произносит тихо, почти шёпотом. Каждое слово он чеканит отдельно, словно рассекает лед. Чем он злее, тем тише. Я уже знаю.

И сейчас он почти не слышен.

Он наклоняется ко мне довольно медленно, или мне так кажется, потому что я потеряла ориентацию во времени и пространстве от этого безумия. Так близко, что иней с его ресниц мог бы упасть мне на лицо. Его дыхание касается моих губ.

Горячее.

Первое тепло, которое я чувствую с тех пор, как решилась на побег. Оно ложится на мои онемевшие губы, и губы начинают покалывать тысячей мелких игл, так мучительно и жадно.

Я ненавижу его за это. Я ненавижу себя.

— Настолько я тебе противен, пташка?

Последнее слово срывается. Едва заметно, на полвыдохе. Если бы я не смотрела на его губы, я бы не заметила.

Но я смотрю.

У меня не осталось сил. Губы не слушаются, язык распух, в горле сухо, как в печке. Каждый вдох режет лёгкие.

Я поднимаю на него глаза. Прямо. Словно пытаюсь достать своим взором до самого дна этого льда в его глазах.

— Ещё как, — шепчу я. — Меня от тебя тошнит, ублюдок. Я лучше умру, чем встану в один ряд с твоими шлюхами.

Что-то вспыхивает у него в глазах. Боль? Ярость? Что-то, чего я не успеваю назвать.

И гаснет.

Лицо становится гладким и пустым, как лёд за моей спиной. Таким, каким я видела его в первый день, на пристани. Как будто он закрыл дверь и повернул ключ.

Он отпускает моё плечо. Берётся за обрывок цепи на моём запястье.