Первая пуля попадает в заднюю часть кузова в тот момент, когда «Джип» круто разворачивается, равняется с нами и с размаху бьет в борт. В ночной тишине раздается громкий скрежет металла.

Я поворачиваю руль ровно настолько, чтобы наши передние бамперы соприкоснулись. Секунду ничего не происходит, а потом шины теряют сцепление с дорогой. «Джип» заносит, он скользит и заваливается на бок, фары прорезают клубящееся облако пыли.

Я резко ударяю по тормозам, и пикап, проскользив по песку, останавливается под углом.

Я бросаю взгляд на Энни, которая тяжело дышит, но с ней все в порядке.

Это единственное, что имеет значение.

Пока боевики Братвы с оружием в руках с трудом выбираются через окна, я распахиваю водительскую дверь и выскакиваю из кабины.

Один из них вываливается из «Джипа» и падает на землю, не сводя с меня глаз.

Мои ботинки ступают по утрамбованному песку; по мере того как я сокращаю дистанцию, весь мир сужается до просчета вероятных сценариев, оценки веса противника и выбора удара, который выведет его из строя быстрее всего.

Добежав до перевернутого внедорожника, я опираюсь ладонью о передний бампер, отталкиваюсь, подлетаю в воздух и со всей силы впечатываю носок ботинка прямо в правый глаз ублюдка. Когда его голова запрокидывается назад, а руки инстинктивно взлетают вверх, я вырываю из его пальцев пистолет и, приземлившись на ноги, выпускаю в него всю обойму, а потом стреляю в двух других.

Одному я попадаю в руку и плечо за секунду до того, как он скатывается за противоположную сторону «Джипа», укрываясь за корпусом машины, как за щитом.

Третий, все еще стоящий наверху перевернутого кузова, с яростным ревом бросается ко мне. Я убиваю его в тот самый миг, когда его ноги ступают на переднее крыло.

Его тело обмякает и падает на песок рядом со мной; мой взгляд падает на «Глок», заткнутый за пояс у него за спиной. Я хватаю его и бросаю свой пистолет, затем поднимаю руки на уровень глаз и за долю секунды снимаю оружие с предохранителя.

— Это может закончиться только одним, Волк! — кричит из своего укрытия последний уцелевший боевик. — Ты пойдешь на корм крысам Григория! Он привез их с собой и специально морит голодом!

Я молчу, не поддаваясь на его жалкие попытки вывести меня из равновесия.

— Люди Григория перекрыли все отсюда и до самой Панамы! Живым тебе не уйти! — снова орет он.

Внезапно он выскакивает из своего укрытия и бежит к пикапу. Как только он открывает огонь, разбивая лобовое стекло, я жму на спусковой крючок и попадаю ему в висок.

— А ты пойдешь на корм койотам, — глухо рычу я и бегом устремляюсь к пикапу. Рывком распахиваю пассажирскую дверь и, встретившись с широко распахнутыми зелеными глазами Энни, чувствую, как в груди разливается покой. — Все чисто.

Она выбирается из-под сиденья и, едва коснувшись кроссовками земли, спотыкается и бросается ко мне на шею.

Крепко сжимая пистолет, я притягиваю ее к себе и отрываю от земли. Она обхватывает мою челюсть, осыпает поцелуями подбородок и губы, и я наслаждаюсь ее лаской.

В ее глазах плещется такое безграничное облегчение, что я понимаю: она боялась за меня куда сильнее, чем за собственную жизнь. Затем Энни начинает торопливо, на одном дыхании тараторить: — Ты не проронил ни звука, пока он орал тебе все эти угрозы, а потом он принялся стрелять по пикапу! Господи, я думала, ты ранен или того хуже! А когда раздался последний выстрел, у меня сердце просто остановилось. Боже, Роуэн, я думала, что уже не успею сказать тебе, что люблю тебя!

Клянусь, в пустыне мгновенно воцаряется тишина, даже сверчки замолкают.

Глаза Энни становятся огромными, как блюдца, когда она осознает, что только что сказала.

Я осторожно опускаю ее на ноги и забрасываю пистолет на сиденье, после чего обхватываю ладонями ее лицо. Подойдя вплотную, я прижимаюсь к ней всем телом, закрывая ее собой от грузовика.

Слова, которых мне не говорил еще ни один человек на свете, бьют с такой силой, что весь мой мир переворачивается. Внутри грудной клетки что-то с треском раскалывается, впуская внутрь весь ее ослепительный свет туда, где прежде безраздельно царили лишь смерть и непроглядная тьма.

Следом накатывает острое, почти болезненное облегчение, а за ним – страх, потому что теперь мне есть что терять по-настоящему; у меня появилось то, что я и не мечтал когда-либо назвать своим.

Я беру ее за руку и подношу ее ладонь к своему лицу. Ее пальцы еще теплые, и я на пару секунд закрываю глаза, вдыхая ее запах.

Признание Энни дало мне надежду, за которую я наконец могу ухватиться.

Отчаянно нуждаясь в ее прикосновении, я провожу ее ладошкой вдоль своей челюсти, ощущая, как жесткая щетина царапает ее нежную кожу.

В груди все сжимается, что-то беззащитное и обнаженное прорывается сквозь все воздвигнутые мной стены, и, когда я подаюсь навстречу ее прикосновению, меня охватывает уверенность, что Энни моя.

За всю свою жизнь я владел лишь оружием, одеждой… вещами. Ничем по-настоящему ценным.