Луис несколько секунд пристально смотрит на Роуэна, а затем кивает. Открыв ящик стола, он достает толстый гроссбух в кожаном переплете, листает страницы, пока не находит нужную запись, и я замечаю рукописные строчки с подписью и бурым пятном поверх чернил.

— Полное имя? — спрашивает Луис.

— Энни Коллинз, — отвечает Роуэн, забирая из моих рук пачки денег и складывая их на край стола.

— Аннабель Коллинз, — поправляю я.

В глазах Роуэна мелькает удивление, пока Луис выводит мое имя на странице, после чего протягивает ручку мне.

— Распишись вот здесь. — Луис разворачивает книгу ко мне и указывает пальцем на строчку. Я наклоняюсь над столом и быстро ставлю подпись, но, выпрямляясь, замечаю в руке старика тонкую иглу.

— Это еще зачем? — спрашиваю я.

— Для капли крови, — поясняет Роуэн, забирая иглу из рук хозяина дома. — Дай мне левую руку.

Я протягиваю ладонь, и Роуэн осторожно укалывает подушечку моего безымянного пальца, после чего подносит мою руку к странице гроссбуха, позволяя алой капле упасть прямо поверх моей подписи.

Теперь мне понятно происхождение того бурого пятна рядом. Должно быть, это кровь самого Роуэна.

В следующее мгновение он берет мой палец в рот и слизывает выступившую кровь. С расширенными глазами и приоткрытыми губами я завороженно смотрю на него, пока он не выпускает мою руку.

Меня не покидает ощущение, что выбор именно безымянного пальца на левой руке имеет для Роуэна особый, символический смысл – словно негласная клятва верности между нами.

— Готово. Частный самолет будет ждать через четыре часа. А пока приятного аппетита, завтрак накрыт на веранде.

Роуэн кивает на сложенные на столе пачки денег: — Полагаю, расценки не изменились?

— Верно. — Луис кивает. — Все как и всегда, приятно иметь с тобой дело.

Выйдя из кабинета, я иду следом за Роуэном к распахнутым боковым дверям, и, шагнув на залитую солнцем веранду, вижу уютно сервированный на двоих уголок.

На столике ждут блюдо со свежими фруктами, корзинка с разной выпечкой, джемы и два стакана апельсинового сока.

В животе тут же начинает урчать, и мне не терпится приступить к еде.

Я сажусь за стол и смотрю на Роуэна. Он встречается со мной взглядом и говорит: — В сейфовой ячейке осталось еще восемьсот тысяч. Этого хватит, чтобы ты смогла спокойно обустроиться в каком-нибудь тихом местечке.

— Это огромные деньги, — шепчу я, чувствуя неловкость от самой этой темы.

— Теперь они твои, Энни. — Его лицо становится предельно серьезным. — Мне необходимо знать, что ты будешь полностью обеспечена, если события пойдут не по моему плану.

— Я не хочу говорить о твоей возможной смерти. — Я беру стакан и делаю глоток сока. — Ты сам пообещал, что когда мы доберемся до Перу, то проведем целую неделю в постели, чтобы ты смог пересчитать все веснушки на моем теле. Так что я ловлю тебя на слове.

На его лице расплывается широкая улыбка, делая его еще более сексуальным.

ГЛАВА 26

Роуэн

Когда мы поднимаемся на борт частного самолета и занимаем свои места, Энни выглядит ошеломленной.

Перед отъездом из поместья Луиса я велел ей переодеться в джинсы и футболку. Впрочем, как только мы обоснуемся в Перу, я куплю ей целую кучу платьев.

Я внимательно вглядываюсь в ее лицо, выискивая малейшие признаки того, что она не справляется с навалившимся на нас давлением.

Она не задала ни единого вопроса о вещах, которые я забрал из сейфовой ячейки, и сейчас снова хранит молчание, хотя в ее глазах читается масса невысказанных вопросов.

— Как ты держишься? — спрашиваю я.

— Нормально. — Пристегивая ремень безопасности, она оглядывает салон. — А ты?

По обе стороны от небольшого столика расположено по два кресла. Мы с Энни сидим лицом по ходу движения, а справа от нас тянется кожаный диван.

Я беру ее за руку и переплетаю наши пальцы, глядя на то, какой крошечной кажется ее ладонь в моей.

— Мне станет гораздо лучше, когда мы окажемся в Колумбии.

Перелет до Панамы займет около пяти часов, и, когда мы приземлимся, Братва наверняка уже будет нас поджидать.

Перед отъездом Луис узнал, что их видели по всей Мексике, в Гватемале, Коста-Рике и Панаме.

Они из кожи вон лезут, лишь бы меня остановить.

Полагаю, Григорий использует охоту на меня как показательную демонстрацию силы перед остальными, чтобы его избрали новым главой Братвы.

Только этим можно объяснить, почему он вцепился в меня такой мертвой хваткой. Вот только то, что для этого ублюдка лишь стратегический ход, для нас с Энни – вопрос жизни и смерти.

В его игре мы не более чем гребаные шахматные фигуры.

Мне нечасто доводилось пересекаться с Григорием лично, поскольку он постоянно мотался между Москвой и Нью-Йорком, но в те редкие встречи он производил впечатление питбуля. Такой если уж вцепится зубами, ни за что не разожмет челюсти.