Глядя на Роуэна, я понимаю, что душевная боль, которую я испытала, когда родители вычеркнули меня из своей жизни, была мелочью по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Моя первая любовь рушится на моих глазах, и это разрушение настолько ужасно, что я даже не могу плакать.

Роуэн

От того, как Энни смотрит на меня, мне становится… стыдно, и я чувствую такую глубокую утрату, что это отзывается физической болью в груди.

Любой шанс заслужить ее доверие только что обратился в прах.

В глазах давит, как будто мое тело хочет плакать, но у него нет слез.

Пульс сбивается с ритма, и кажется, будто сама земная ось сместилась, выбивая почву у меня из-под ног.

Каждое слово Энни – правда. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, – это то, что она для меня всё, а Катерина была просто женщиной, с которой у меня был секс. Это звучит слишком бессердечно, чтобы произносить вслух, и я знаю, что от этого будет только хуже, поэтому держу это при себе.

На лице Энни появляется измученное, опустошенное выражение, а голос звучит безжизненно: — Если бы ты мог вернуться в прошлое, ты бы поступил иначе?

Я шумно выдыхаю через нос и качаю головой.

— Тогда приказ отдали бы кому-то другому, и ее смерть была бы долгой и мучительной. Я не мог отказаться от задания и смотреть, как другой ублюдок разрывает ее на куски. Для меня это было убийство из милосердия. — Прекрасно понимая, что сам рою себе могилу, я продолжаю: — Если бы ты попала в руки Братвы, а я умирал рядом, полностью выведенный из строя и не способный тебя спасти… — Заткнись! — …и у меня оставался бы всего один патрон, я бы потратил его на тебя, зная, что избавляю тебя от участи куда страшнее смерти.

Перед глазами тут же встают лица жены и дочери того бухгалтера.

Глаза Энни медленно закрываются, и она застывает на месте, словно статуя. Даже ее дыхание замедляется, и мне кажется, будто ее внутренний свет угасает прямо на глазах.

— Я бы сделал это потому, что люблю тебя, Энни. Мир, из которого я пришел, извращен и беспощаден. В нем нет милосердия.

— Я понимаю, — шепчет она. Когда она снова открывает глаза, в них читается грусть.

Ни гнева. Ни разочарования. Ни осуждения. Только грусть.

И почему-то именно это кажется мне самым худшим приговором. Очень велик шанс, что Энни никогда не сможет через это переступить, и любая надежда на будущее с ней потеряна навсегда.

Это осознание сокрушительным ударом бьет под дых.

Но оцепенение длится всего несколько секунд, прежде чем внутри поднимается стальная решимость никогда не сдаваться.

Так уж я устроен.

Когда дела идут плохо, нужно бороться еще упорнее. Сдаться означает умереть, а если я потеряю Энни, то с тем же успехом могу умереть прямо сейчас.

Я загоняю панику глубоко внутрь, и разум мгновенно переключается в режим холодного расчета.

На моих губах появляется улыбка, и я произношу предельно бережным тоном: — Это самое темное пятно в моей жизни, и мне самому нелегко с ним жить, поэтому я прекрасно понимаю, каким тяжелым ударом это стало для тебя. Я не буду ни к чему тебя принуждать, Энни. Возьми столько времени, сколько потребуется, чтобы все обдумать, а когда будешь готова, мы вернемся к этому разговору. Я буду говорить об этом столько, сколько тебе нужно, потому что дело не во мне и не в моих чувствах. Дело в тебе и в том, что твое доверие ко мне пошатнулось.

Она опускает взгляд в пол, потом смотрит на кровать. Проходят долгие секунды, прежде чем она шепчет: — Тебе нужно поспать. Ты провел за рулем всю прошлую ночь, а на улице уже снова темнеет.

Я киваю и спрашиваю: — А ты?

— Полагаю, мне тоже стоит поспать.

— Ты не против лечь со мной в одну кровать?

— Просто не прикасайся ко мне, — шепчет она.

Я принимаю удар, который наносят ее слова, и позволяю боли разлиться по всему телу.

— Разумеется. — Вернувшись на свою половину кровати, я ложусь на спину и на всякий случай предупреждаю: — Если во сне я случайно тебя коснусь, просто ударь меня.

— О, поверь, шансы на это весьма велики, — бормочет она, забираясь под одеяло и поворачиваясь ко мне спиной.

Ну, по крайней мере, она не выбежала с криками из номера.

На всякий случай я складываю руки под головой и, пока в комнате сгущается темнота, пытаюсь успокоить мысли, но проблема не в этом. Сердце бешено колотится, в груди тесно, словно из нее высосали все тепло, которое я получил от Энни.

Мы лежим без сна в тишине до глубокой ночи, пока она наконец не засыпает. Когда я уже почти проваливаюсь в сон, она поворачивается и прижимается ко мне.

Когда Энни обнимает меня за талию и прижимается лицом к моему боку, в груди немного теплеет.

Возможно, сейчас она ненавидит и боится меня, но какая-то ее часть по-прежнему принадлежит мне. Именно за это я и буду держаться. Со временем я сумею вернуть ее всю без остатка.

ГЛАВА 23

Энни