За время нашего бегства я понял одно: даже когда Энни до смерти напугана, она не сдается. Она бросает мне вызов своими вопросами, и я вижу, как отчаянно она борется с тем, что испытывает ко мне.

Хотел бы я облегчить ей эту ношу, но точно так же, как мне пришлось осознать неизбежность своей любви к ней, к этому выводу она должна прийти сама.

Ради ее же собственного блага надеюсь, она найдет способ принять меня таким, какой я есть, потому что я не шутил, когда сказал, что никогда ее не отпущу. Ни за что на свете.

Энни моя. Она – единственное в этой жизни, в чем я намерен оставаться полным эгоистом, и ничто не заставит меня передумать.

Когда она ворочается рядом со мной, я перевожу взгляд с дороги на нее и вижу, как она поворачивается с боку на бок в попытке устроиться поудобнее.

Решив рискнуть, я тянусь к ней и бережно притягиваю вниз, укладывая ее голову к себе на бедро, словно на подушку. Энни поправляет куртку на плече, трется щекой о ткань моих спортивных штанов, и ее дыхание снова выравнивается.

Опустив правую ладонь на ее бедро, я осматриваю суровый пустынный пейзаж вокруг. Примерно такая картина и будет окружать нас всю следующую неделю, лишь изредка сменяясь крошечными городками и автозаправками.

Я снова смотрю сверху вниз на Энни и понимаю, что эта поездка дастся ей нелегко, но выбора у нас нет. Это единственный способ уберечь нас обоих, пока мы не сможем окончательно раствориться без следа.

Думая о предстоящих днях, я просчитываю в голове все возможные сценарии, чтобы ничто не застало меня врасплох. Одна ошибка может означать, что вместо будущего с Энни я буду смотреть, как солдаты Братвы по очереди насилуют ее, а потом расчленяют ее тело у меня на глазах.

Меня же не ждет быстрая смерть. Они будут поддерживать во мне жизнь месяцами, заставляя раз за разом прокручивать в памяти то, что они с ней сотворили. Они сломают меня, прежде чем убить.

Именно так поступили с одним бухгалтером, который обокрал Бастьена. Идиот подделал финансовые отчеты в свою пользу, а когда его поймали, они несколько суток подряд избивали и насиловали его жену и дочь прямо перед ним.

Прежде чем я успеваю заблокировать в памяти картину их изувеченных тел, меня пробирает дрожь. Я крепче сжимаю руль и трясу головой, чтобы избавиться от этого видения.

Если не считать Катерину, тот бухгалтер и его семья были единственными, кого я убил из милосердия.

Бастьен тогда пришел в такую бешеную ярость, что запер меня в одной из камер под клубом на три долгих месяца. Абсолютная темнота и одиночество, и лишь одна порция еды в сутки.

К тому моменту, как он открыл ту дверь, я окончательно одичал, превратившись в того самого Волка, которого он так обожал.

С нами этого не случится.

Энни переворачивается на другой бок и утыкается лицом мне в живот. Я кладу ладонь ей на затылок, наслаждаясь тем, как близко она сейчас ко мне.

— Ты в порядке? — шепчет она.

— Да.

Она слабо тянет за ткань моей толстовки и говорит: — Я чувствую, как сильно ты напряжен.

— Просто очень плохие воспоминания, — тихо отвечаю я.

— Хочешь о них поговорить?

— Нет. — Я резко качаю головой. — Это в прошлом.

Энни садится и прислоняется головой к моему плечу.

— Насколько все плохо?

— Что именно?

— Твое прошлое.

Я делаю паузу, чтобы подбирать слова.

— Из такого обычно состоят ночные кошмары.

К моему удивлению, Энни берет меня за правую руку и переплетает свои пальцы с моими.

— Мне так жаль, Роуэн.

— Ты о чем?

— О той жизни, в которую тебя втянули еще мальчишкой. Хотела бы я повернуть время вспять и не дать тебе сесть в тот автобус.

— Значит, нас таких двое.

Я вижу, как сильно она подавлена всем, что произошло за последние два дня, но даже сейчас она пытается меня утешить.

Покой, который она мне дарит, прогоняет мрачные воспоминания прочь, и внутри меня снова воцаряется тишина.

Энни

Я чувствую, как Роуэн рядом со мной расслабляется, и повисшее в воздухе напряжение отпускает.

Мне жарко и душно, я высвобождаю руку и придвигаюсь ближе к пассажирской двери. Опустив стекло, я подставляю лицо потоку горячего ветра, который ничуть не освежает раскаленный салон пикапа.

— Мы едем по пустыне уже несколько часов. Сколько еще осталось?

Не отрывая взгляда от дороги, он отвечает: — Плюс-минус неделя.

— Сколько?! — ахаю я, и мне это совсем не нравится.

Роуэн тянется через сиденье и ободряюще сжимает мое бедро.

— В конечном счете оно будет того стоить.

У меня почти не было времени осмыслить ни то, как Роуэн убил тех людей в баре, ни то, что мне пришлось бросить всю свою жизнь в Портленде. События обрушивались одно за другим, и я чувствую себя совершенно раздавленной.

Не говоря уже о том, как меня саму бросает из крайности в крайность. Разум твердит, что я веду себя глупо и безрассудно и что мне следует активнее искать способ сбежать от Роуэна или хотя бы связаться с полицией.

А вот мое сердце и физическое влечение не хотят ничего слушать.