Как я и боялся, улыбка гаснет. Не резко, и, возможно, не слишком заметно со стороны, но я слишком хорошо знаю эти улыбки.

— Конечно.

Она не звучит раздраженной, но я все равно добавляю:

— Это непростой вопрос.

— Все в порядке.

— Ты говорила, что на него были заведены дела о пренебрежении ребенком и эмоциональном насилии.

От одной мысли об этом у меня сводит живот.

Когда она кивает, я спрашиваю:

— Он когда-нибудь причинял тебе вред по-другому?

Она становится серьезной.

— В каком смысле?

— Он когда-нибудь поднимал на тебя руку?

Если она скажет «да», этот ублюдок не доживет до завтрашнего дня. Я куплю ей пончики, отвезу домой и буду искать Пита Стивенса, пока не найду. А потом убью его голыми руками.

К счастью для всех, она говорит:

— Нет.

— Ты можешь сказать мне, если это было. Я бы никогда не стал тебя осуждать или винить, — настаиваю я.

— Я знаю. — Пауза. — Я тебе доверяю, Джеймс. Правда. И я бы сказала, если бы он был жесток со мной. Но нет. Он только кричал и иногда грубо отталкивал меня, но дальше этого не заходил. Мой брат убил бы его.

Похоже, мы с ее братом смотрим на вещи одинаково.

У меня вырывается облегченный выдох, и напряжение в плечах спадает.

— Хорошо. Я просто хотел убедиться. Я не выношу… — не говори этого. — Забудь.

Последнее, что ей нужно, — знать о той странной, почти болезненной необходимости защитить, которую я к ней чувствую.

— Ты не выносишь чего? — она легонько толкает меня коленом.

Я не помню, чтобы она сидела так близко. Мы рядом, на траве, наши руки почти соприкасаются, и мне стоит огромных усилий не притянуть ее к себе и не держать, пока не удостоверюсь, что с ней правда все хорошо.

Сейчас не время. И никогда не будет.

— Это не важно.

— Джеееймс, — тянет она напевно.

Я тру челюсть ладонью, скрывая улыбку, которую она всегда умудряется из меня вытянуть.

— Ты всегда должна получать то, что хочешь, да?

В отличие от меня, она даже не пытается скрыть веселье в голосе.

— Ну же, здоровяк, просто скажи.

Здоровяк. Мне бы стоило держать себя в руках, но черт возьми — это она. Она заставляет меня открываться так, как я не открывался с тех пор, как получил травму. Да вообще никогда.

Плюнув на осторожность, я сдаюсь.

Она хотела правду? Вот она.

— Я не выношу мысли о том, что тебе могли причинить боль, Мэдди. В любой форме. Сейчас или в прошлом. От этого мне хочется причинить боль тому, кто это сделал. Сильно. И не один раз.

Она молчит, и я боюсь, что перегнул палку.

Кто вообще говорит такое? Двадцатиоднолетней девушке, которая всего два дня назад была моей пациенткой.

Со мной явно что-то не так. Иначе и…

Мэдди обхватывает меня за шею и почти валит на землю. Инстинктивно я обнимаю ее за талию и притягиваю ближе, так что она наполовину оказывается у меня на коленях.

Она меня обнимает.

Не дает пощечину и не называет психом. Она меня обнимает.

Все заканчивается слишком быстро. Я едва успеваю насладиться ее теплом, как она отстраняется и приседает рядом, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Ты настоящий? — спрашивает она, переводя дыхание, а я не отвечаю, потому что не понимаю, что она имеет в виду. Если кто тут и нереальный, так это она. — Спасибо, что всегда меня слушаешь.

Я теряюсь и единственное, что приходит в голову:

— Прости, что раньше тянул тебя за хвост.

Она снова садится на траву.

— Ничего. Мне понравилось.

Я перестаю дышать.

Она перестает улыбаться.

— То есть… — она прочищает горло, румянец поднимается по щекам. Мне повезло, что щетина скрывает мои, потому что они наверняка такие же алые. — Мне нравится тебя дразнить и все такое. Игриво. Это легкое, безобидное веселье. Мне это нравится.

Ничего легкого и безобидного в том, что я хочу с тобой сделать, нет, детка.

— Я думал, что напугал тебя, — признаюсь я.

— Никогда.

Я слышу правду в ее словах, и сердце немного успокаивается. Потом она тянется и тыкает меня пальцем в щеку.

— Ты краснеешь.

— Нет.

Еще как да. И мы оба это знаем.

Ее ухмылка — чистое озорство.

— Я ловила тебя на этом уже несколько раз, знаешь? — признается она, разрушая иллюзию моей непробиваемой холодности. — При всей твоей угрюмой и пугающей оболочке ты вообще-то довольно милый.

Милый. В животе что-то приятно переворачивается.

— Меня никогда раньше так не называли, — говорю я вслух, сам не понимая, зачем решил позволить себе такую уязвимость.

Потому что это она.

— Ну, значит, впервые. Ты самый милый ворчун из всех, кого я встречала.

Эта улыбка и игривый блеск в глазах — мое полное поражение.

— Может, пора возвращаться? Не хочу быть занудой, но мне нужны пончики.

Я усмехаюсь, легко поднимаюсь и помогаю ей встать.