— Я не хочу ни путешествовать, ни заводить детей сейчас. Меня устраивает моя нынешняя жизнь, — прочищаю горло, останавливаясь за красной машиной на драйв-тру. — А ты?

Ее лицо немного омрачается.

— Я просто хочу найти свой путь.

— Ты его найдешь.

Она неопределенно мычит. Когда я поворачиваю голову и смотрю на нее, на эти всегда внимательные ореховые глаза, она говорит:

— Я пошлю тебя куда подальше, если вдруг не захочу с тобой встречаться. Никто ни у кого ничего не отбирает. Клятва на мизинце.

Я не раздумывая протягиваю мизинец, и она обхватывает его своим — гораздо меньшим.

— Это все, чего я когда-либо хотел.

Ее прикосновение задерживается на секунду дольше, чем нужно.

— Хорошо, — она мягко улыбается и отстраняется. — А ты знаешь, у них тут есть пончики с желе? С клубничным?

Есть. И это к лучшему, потому что иначе я бы объехал все пончиковые в штате, лишь бы найти их для нее.

Двадцать минут спустя солнце уже клонится к закату, когда мы выезжаем с драйв-тру. На этот раз плейлист выбирает Мэдди, и под старую песню Тейлор Свифт она говорит:

— Нам нужно как-нибудь повторить.

Тук. Тук. Тук.

— Ты про бесплатные пончики от меня? — дразню я, поправляя солнцезащитные очки.

— И это тоже, — я не смотрю на нее, но слышу улыбку в ее голосе. — Но я имела в виду поход. Можем выбрать маршрут, на котором ты еще не был.

— Я не шутил, когда говорил, что ходил во многие походы.

Краем глаза я вижу, как на ее лице мелькает разочарование. Совсем легкое, почти незаметное, но мне от него все равно больно.

— Но я бы с удовольствием повторил. Ты и я.

— Ты и я, — повторяет она, словно пробует нас на вкус. — Звучит хорошо.

Еще как.

Большую часть дороги нас сопровождает музыка. Она явно устала, и мне бы тоже не помешал душ и ранний сон. Но, несмотря на то что мы провели вместе несколько часов, прощаться мне не хочется. Наверное, поэтому мы въезжаем в Норкасл дольше обычного. И, наверное, поэтому моя машина каким-то образом оказывается на оживленной дороге, на которую мне вообще не нужно было сворачивать.

— Можно тебя кое о чем спросить? — вдруг говорит Мэдди, когда мы стоим в пробке.

— Я тебя раньше допрашивал, так что справедливо.

— Зачем Грэм сделал тебе профиль в приложении для знакомств?

То, что она не ходит вокруг да около, меня не удивляет. Но желудок все равно подпрыгивает. Я не готов рассказывать всю историю. Как бы сильно мне этого ни хотелось.

Когда я получил травму и потерял карьеру в футболе, я думал, что хуже уже быть не может. А потом стало.

Они позаботились о тех частях меня, которые каким-то чудом уцелели, и разорвали их в клочья.

Даже думать об этом все еще больно. Но уже по другим причинам. О которых я, скорее всего, никогда не смогу ей рассказать. Зато могу сказать это:

— Грэм решил, что с моего последнего свидания прошло слишком много времени.

Я почти слышу миллион вопросов, мечущихся в этой ее милой голове.

— А… как давно ты один? — наконец спрашивает она. Голос звучит застенчиво.

Я не поворачиваюсь к ней. Если увижу в ее взгляде эту смесь невинности и любопытства, я просто не выдержу.

— Последняя серьезная девушка у меня была в колледже. Мне тогда было девятнадцать или двадцать.

Между нами повисает тишина, но ненадолго.

— Значит, ты… — она осекается, но я знаю, что она собиралась спросить. Давление в штанах тоже это знает.

Я избавляю ее от неловкости:

— За эти годы у меня были редкие связи, — по какой-то причине мне не хочется это от нее скрывать. — Но если ты спрашиваешь именно об этом, то секса у меня не было уже несколько месяцев. Девять или десять.

— О боже, — стонет она, закрывая лицо ладонями. — Джеймс! Я вообще не собиралась это спрашивать.

— Ну да, конечно, — усмехаюсь я.

Машина впереди трогается, и, к лучшему это или к худшему, до ее дома остается всего пять минут.

— Все в порядке. Можешь спрашивать. Я не обижусь.

— Зато я смущаюсь.

— Все нормально, малышка.

Я не в первый раз замечаю, как у нее перехватывает дыхание от этого обращения, но не спрашиваю почему. Я не уверен, что готов услышать ответ.

Я также не готов узнать, когда у нее был последний раз, но кем бы ни был тот ублюдок, он не заслуживал ни кусочка ее — ни тела, ни души.

А ты, значит, заслуживаешь, придурок?

— Мы приехали.

Ее голос вырывает меня из запретных фантазий, как и вид ее дома.

Солнце заливает пустую улицу оранжевым светом — редкое спокойствие для шумного города. Она отстегивает ремень, и я делаю то же самое, сам не понимая зачем. Похоже, я окончательно схожу с ума.

Проходит пять секунд. Десять. Пятнадцать. Никто из нас не двигается.

— Странное чувство, — начинает она тихо, успокаивающе, не отрывая взгляда от заката, — знать, что завтра я тебя не увижу. И послезавтра. И после этого тоже.