Мэдди улыбается птице так, будто та может ее видеть, будто способна оценить ее мягкость так же, как сейчас это делаю я. Не повезло тебе, птаха.

Мы идем дальше молча, не желая нарушать звуки природы вокруг. Останавливаемся лишь раз, чтобы попить воды. Я спрашиваю про ее лодыжку, и она говорит, что все в порядке.

По дороге до меня доходит, что я уже очень давно не выбирался вот так на природу. Наверное, с тех пор как друзья затащили меня к озеру в начале года. Но это было несколько месяцев назад. Может, стоит на выходные съездить в Баннпорт, штат Мэн. Это не так далеко, а выбраться из города в одиночку мне бы не помешало. Шэдоу и Мист спокойно переносят поездки на машине, так что можно взять их с собой.

Мысль пригласить родителей мелькает в голове на пару секунд, прежде чем я отбрасываю ее, будто она обжигает. Я люблю своих родителей и стараюсь навещать их как можно чаще, но целые выходные с ними я не выдержу. Не тогда, когда они снова и снова будут вспоминать моего брата. Тут я провожу черту. Я знаю, что они не со зла, но от этого не становится менее больно.

— Я слышу, как ты мрачно думаешь, даже отсюда, — говорит Мэдди, и уголка ее губ касается едва заметная улыбка.

Она всего в нескольких шагах впереди. Я догоняю ее за два широких шага.

— Я не мрачнел.

Она цокает языком.

— Не ври мне, ворчун.

Я останавливаюсь.

— Как ты меня сейчас назвала?

В ее ореховых глазах вспыхивает озорство.

— Что у тебя там в голове так запуталось? — спрашивает она, игнорируя мой вопрос.

— Ничего.

— Врешь — штаны горят.

— Я не вру.

Она прищуривается.

— Ладно, не говори.

С этими словами она безразлично пожимает плечами, разворачивается и снова идет по тропе.

Я догоняю ее, и это странное ощущение в груди слишком похоже на вину.

— Ладно, — сдаюсь я. — Может, у меня и правда были мысли.

Она пожимает плечами еще раз, усиливая это неприятное чувство.

— Все нормально, правда. Тебе не обязательно мне рассказывать.

Она бросает на меня быстрый взгляд.

— Я понимаю, если ты хочешь держать это при себе. Ты меня даже толком не знаешь.

Я обхватываю ее за предплечье, останавливая, но не сжимаю так, чтобы причинить боль.

— Это неправда, — говорю я, и в каждом слове звучит искренность. — Мы друзья.

— Правда?

Мне ненавистно, что ее слова бьют под дых. И еще больше — что я не могу ответить сразу.

Мы друзья?

Да, но и нет.

Я не хочу перекидывать друзей через плечо, прижимать к ближайшему стволу и тянуть к себе пальцами, скользя в их тугом жаре.

Так что, возможно, то, что я чувствую к Мэдди, — не дружба в привычном смысле слова. А может, и вовсе не дружба.

Я знаю только одно: от мысли о том, что я больше никогда ее не увижу, становится физически плохо. Хочется разорвать этот мир на части, лишь бы снова ее найти. И я понятия не имею, как это назвать.

Но эти чувства слишком запутанные, слишком пугающие, чтобы облекать их в слова, поэтому я говорю лишь то, что откликается сердцу.

— Да, Мэдди. Мы друзья.

Я не отпускаю ее предплечье, и она не отстраняется.

— Я думал о семейных делах.

Вот и все. Она хотела, чтобы я заговорил, приоткрылся? Странно, но я не чувствую привычного дискомфорта. Возможно, потому что по большому счету я ничего и не рассказал.

И все же ее лицо смягчается. Между теми глазами, в которых я мог бы утонуть, если бы отпустил тонкую веревку, удерживающую мой рассудок, пробегает понимание. Она слегка кивает.

— Ладно. Тебе не обязательно говорить об этом, если не хочешь.

Вокруг нас щебечут птицы, ветер усиливается, утро идет своим чередом.

— Но сейчас нет смысла об этом переживать, правда? Ты все равно не можешь решить это прямо сейчас.

Я сглатываю.

— Да.

Она сжимает губы, будто собиралась что-то сказать, но в последний момент передумала. Угрюмость исчезает с ее лица так же быстро, как появилась. Губы расплываются в улыбке, способной ослепить солнце над нами, и я чувствую, как вместе с ней меняется и мое настроение.

— Мне нужна твоя помощь.

— В чем?

Она удивляет меня, высвобождаясь из моего захвата и, наоборот, хватая меня за руку, утаскивая дальше по тропе.

— Ты поможешь мне найти птицу. Кто первый заметит — тот и выиграл.

— Я ничего не понимаю в птицах, — говорю я, но чувствую, как дергается щека от зарождающейся улыбки. Эта девчонка.

— У тебя есть глаза. Этого достаточно.

Я знаю, что она пытается меня отвлечь, но все равно говорю:

— Ладно.

Я начинаю понимать, что не умею ей отказывать. И это беспокоит меня куда меньше, чем должно.

— Какую птицу мы ищем?

— Краснокрылого трупиала. Он весь черный, а на каждом крыле красное пятно — не пропустишь.

Она смотрит на меня через плечо, все еще сжимая мою руку своей маленькой ладонью.