У меня подкашивается живот.

Ей нравится знать обо мне. Ей нравится, когда я говорю о себе. И до сих пор она ни разу не спросила про несбывшуюся мечту об НФЛ. Будто этой части моей жизни для нее не существует. И за это я ей благодарен.

К черту дерево. Я хочу повалить ее на землю прямо там, где она сидит, и целовать, пока не кончится воздух.

— Мне тоже нравится узнавать тебя, — говорю я честно. — Ты полна сюрпризов.

Она фыркает.

— Наверное, история с моим отцом — один из них, да?

— Я думал, ты не захочешь об этом говорить.

Ее плечи поднимаются и опускаются, пока тонкие пальцы продолжают играть с травинками между нами.

— Вчера я разговаривала с братом. Он предложил мне на время вернуться в Уорлингтон.

У меня перехватывает дыхание. Уорлингтон. Восточное побережье. Часы пути. Целая вечность.

— И что ты ему ответила? — мне удается спросить почти непринужденно, словно мое тело не натянуто сейчас, как струна.

Мысль о том, что Мэдди может уехать, когда между нами наконец возникло что-то — невидимое, неуловимое, но до безумия уютное, — скручивает желудок. Я знаю ее не так давно, но ни с кем я не чувствовал себя так свободно и спокойно со времен колледжа.

Нет. Даже раньше.

Человек, с которым можно просто быть рядом, не ожидая ничего взамен. Без скрытых условий. Человек, с которым можно говорить, зная, что он не станет вытаскивать наружу воспоминания, которые до сих пор слишком больно произносить вслух.

С Мэдди одновременно правильно и неправильно. Позволить себе приблизиться к ней — лучшее и худшее решение в моей жизни.

— Я сказала ему, что не позволю отцу управлять моей жизнью, — отвечает она, и в голосе звучит такая решимость, что я не могу ею не восхититься. — Я хочу остаться в Норкасле. Моя жизнь здесь.

Я должен почувствовать облегчение — и чувствую. Но то, что брат вообще предложил ей уехать к нему, включает в моей голове беззвучную тревогу.

— Ты чувствуешь себя здесь небезопасно? Из-за отца? — осторожно спрашиваю я.

Не зная ответа, я уже жалею, что тогда не избил этого ублюдка.

— Не совсем.

Она подтягивает колени к груди и кладет на них подбородок. Наши взгляды встречаются.

— Мой отец много лает, но не кусается. Я знаю, что здесь я в безопасности.

— Ты в безопасности, — говорю я и надеюсь, что она уловит смысл слов, которые я боюсь произнести вслух. Что пока я рядом, с ней ничего не случится. — Но мне важно знать, как ты себя чувствуешь.

— Я… — она хмурится, словно раньше не задумывалась об этом всерьез.

Глубоко вдохнув, она продолжает:

— Я скорее в шоке. Он ушел, когда мне было четыре, и я правда думала, что больше никогда его не увижу. Я… я не знала, что он снова связывался с моим братом и просил о встрече со мной.

— Брат тебе об этом не сказал.

Это не вопрос. И я понимаю, почему он так поступил.

— Я всегда думала, что он больше не выходил на связь. Что просто пошел дальше… Или что он умер. Я не знала наверняка.

— Ты злишься на брата за то, что он это скрыл?

Ей требуется время, чтобы ответить.

— Нет. Я не виню его за то, что он хотел оградить меня от него, — объясняет она. — Мой отец — ненадежный человек, и брат просто меня защищал. Пит ушел бы снова — я это чувствую. Я понимаю, почему брат так сделал, и не злюсь на него.

— Это очень зрелый взгляд, Мэдди.

На другом берегу озера небольшая компания устроилась на обед. Их голоса не достигают нашего маленького пузыря, который мне не хочется разрушать.

— Не все смогли бы так это принять.

— Просто… какой в этом смысл? — она тяжело вздыхает. — Я и тогда не хотела бы его видеть, так что Сэмми поступил правильно. Я не хочу видеть Пита ни сейчас, ни когда-либо еще. Я не хочу никаких отношений с ним. Он все предельно ясно показал семнадцать лет назад. Пит Стивенс — не и никогда не будет хорошим человеком.

Пит Стивенс.

Это имя навсегда врежется мне в память. Пока я не заставлю его заплатить за все, через что он заставил пройти Мэдди. В этом случае я не считаю насилие чем-то недопустимым.

Мы некоторое время молчим, позволяя птицам и плеску воды говорить за нас. За последние пару часов ветер усилился, становится холоднее, но небо, по крайней мере, чистое. Мне доводилось ходить в походы под проливным дождем — удовольствие сомнительное.

Я уже собираюсь предложить возвращаться к машине, когда в голову на огромной скорости врезается тревожная мысль. Она возникает из ниоткуда и не отпускает.

Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Она пожирает меня изнутри, доводит до кипения, и я понимаю: если не получу ответ, этой ночью я не сомкну глаз.

Ее взгляд устремлен на озеро.

— Мэдди, — начинаю я, привлекая ее внимание.

Она поворачивается с легкой улыбкой, которая, я знаю, исчезнет после моих следующих слов.

— Можно спросить тебя кое-что о твоем отце?