— Что чистая правда — так это то, что я чую жареный фундук и шкварчащую свиную грудинку. И клянусь, нашлю на тебя порчу, если встанешь между мной и этой снедью!

Робин нравилась Эде слишком сильно, чтобы огорчать её отказом. Они ступили на примятую траву и влились в людской водоворот у самой опушки. Эде прежде не доводилось общаться с речниками, но это оказалось совершенно неважно: Робин представила её дочерью давней подруги, заглянувшей в гости, и этого хватило с головой. В руки ей тут же сунули кружку с горячим пряным сидром, миску с уткой под густым травяным соусом, горсть печёных орехов и тушёные бобы.

Опустившись на замшелое бревно перед ревущим костром, она почувствовала, как ледяная стужа наконец-то отпускает ноющие кости. Небосвод окончательно почернел, расцвеченный таким безумным множеством звёзд, какого Эде не доводилось видеть за всю жизнь. Сколько же здесь было простора и воли!

Она грелась в жарком дыхании пламени под переливы хмельного гомона. Даже воздух здесь пьянил чистой свежестью, ни капли не походя на прогорклый чад городской копоти. Как же ей хотелось, чтобы рядом сидели Бен и Лори! Эда прикрыла веки, живо представив, как братья устраиваются по бокам от неё, а их звонкий смех вплетается в общий праздничный гул. Она не подведёт их. Не имеет права подвести.

— Странное место для дрёмы.

Эда испуганно вздрогнула. Кит сидел вплотную к ней. Как ему удавалось подкрадываться столь бесшумно?

— Я грелась у огня.

Уголок его губ дрогнул в усмешке. До чего же это несправедливо, подумала она: выглядеть столь сокрушительно, ослепительно красивым в неверных отсветах пламени. Сейчас он как никогда казался порождением тьмы и запретных таинств. Глаза его отливали тёплым шоколадным блеском. Эда с удивлением поймала себя на мысли, что их истинный, расплавленный лик нравится ей куда больше.

— Нервничаешь перед завтрашним?

Лгать не было сил:

— До смерти боюсь.

— Я не позволю причинить тебе вред.

— Знаю. Но боюсь я не за себя.

— Мы вытащим их. Так или иначе.

В его устах это прозвучало настолько просто и обыденно, что не поверить было невозможно. Прежняя враждебность между ними тихо истаяла. Должно быть, ни у одного из них не осталось сил поддерживать взаимную злобу.

— По правде говоря, куда сильнее меня пугает то, что начнётся потом. Мне кровь из носу нужно достать зеркало для Северина Лича, иначе к охоте за мной подключится ещё и верховный упырь трущоб. Впрочем, всё это прах, если я не сумею отдать мистеру Ночи его последние десять лет. — Она принялась остервенело ковырять заусенец на большом пальце: — С наступлением осенней жатвы он просто убьёт нас всех.

Чуть больше недели.

Пальцы Кита на его собственном бедре дёрнулись, словно он порывался коснуться её руки, но в следующее мгновение сжались в глухой кулак. Эда была благодарна ему за молчание. Ей претили фальшивые утешения и дешёвые обещания. Её жизнь превратилась в сущее дерьмо, и Кит прекрасно это понимал. Какая ему разница, что станет с ней после того, как Бен с Лори окажутся на свободе, а проклятое зеркало вернётся на место?

Но от этого ей ни капли не становилось легче перестать желать иной доли.

Вопреки всему Робин оказалась права. Он ей действительно нравился. Нравилось то, с каким жадным вниманием он слушал каждое её слово — словно её мысли и чувства в самом деле имели хоть какую-то ценность. Нравилось, как его ладонь в её руке читалась молчаливым признанием. Я вижу тебя. Ты не чудовище. Ты важна.

Быть может, исходя от демона, это признание не должно было значить ровным счётом ничего. Но оно значило. Эда была скорее тенью, чем живым человеком — отсечённая от всего света, с одними лишь братьями вместо целого мира. Она была призраком. Плащ Робин с тем же успехом мог быть намертво вшит ей под кожу с самого рождения.

Но рядом с Китом она пьяняще, пронзительно чувствовала себя живой.

Она живо представила, как он ведёт её на новые представления — точь-в-точь как сулил во тьме под сводами театра. Представила, как целует его. Как прикасается к нему. Ощутила обжигающий жар его обнажённой кожи под своими ладонями, упругую твердь чужих мускулов, прижатых к её податливому телу. Эти глаза, подобные двойному пламени — тёмные, исполненные ненасытной жажды. Гибельные мысли — но какой вред может причинить простая мысль? Эда так давно не была ни с кем близка. И наверняка уже никогда не будет. Разве преступно просто желать жить? Желать оказаться в объятиях того, кто не сбежит в ужасе? Того, кому ведомы самые тёмные твои тайны?

Он и есть одна из твоих самых тёмных тайн, — елейным шёпотом напомнил мерзкий голос в голове.

Кто-то тронул струны лютни. Другой музыкант мерно, гулко забил в медный литавр. Поляну накрыл заливистый, задорный мотив. Хмель уже успел разойтись по жилам гуляк, и вокруг ревущего огня закружились первые плясуны. Какая-то женщина в пестрых многослойных юбках взвизгнула от восторга, кружась под руку с подругой и взбивая босыми пятками сухую землю. У Эды защемило сердце от этой бесшабашной, первобытной свободы.