— Значит, ты всё-таки похотливый мерзавец, — припечатала Эда.

— Это была шутка, дорогая. В краях, откуда я родом, самцу за подобное неуважение мгновенно снесли бы голову с плеч. Я не собираюсь ползать ни под чьими юбками. — Он бросил на неё ленивый, тягучий взгляд из-под полуопущенных ресниц: — Если только, разумеется, меня туда не пригласят.

Киту явно доставляло неземное удовольствие вгонять её в краску. Но Эда была непреклонна: она не позволит ему обращаться с собой как с наивной трепетной девственницей, готовой растечься податливым маслом от первого же комплимента.

— Сомневаюсь, что ты часто дожидаешься приглашений. Ты настолько влюблён в собственный голос, что удивительно, как ты вообще умудряешься закрыть рот на достаточно долгий срок, чтобы пустить свои губы на что-то действительно стоящее.

В каюте повисла звенящая, мёртвая тишина. Щёки Робин комично раздулись от едва сдерживаемого хохота. Но реакция Кита оказалась куда более завораживающей: он внезапно противоестественно, смертельно замер. У Эды перехватило дух от собственной дерзости — поддеть его так откровенно!

— Смею тебя заверить, Эда Шоу: когда мне нужно молчать, я умею молчать очень долго. — Он медленно подался вперёд всем телом. У неё возникло безумное ощущение, будто он собирается наброситься на неё прямо сейчас. — И уж когда я пускаю свой рот на что-то стоящее, не я начинаю захлёбываться бессвязным лепетом…

— Так, довольно! — Робин резко вскочила на ноги с выражением глубокого омерзения на лице. Старый Ублюдок спрыгнул на пол с недовольным ворчанием. — Пора отчаливать, пока меня не стошнило.

Эда до боли прикусила губу, чтобы не ляпнуть вслух какую-нибудь непроходимую глупость вроде: «А твои рога тебе не мешают?» — и теперь её мысли сорвались в неудержимое пике, воображая, как рога, если рассуждать чисто практически, могли бы послужить весьма удобной опорой для рук…

Кит буравил её взглядом так, словно намеревался сожрать живьём прямо на этом столе.

Эда судорожно отвернулась к окну:

— Я могу помочь. На таких посудинах ведь нужно несколько пар рук, чтобы управляться с вёслами?

Бровь Робин иронично взметнулась вверх:

— И как же, по-твоему, я справлялась в одиночку до того, как вы двое свалились мне на голову?

— Ну…

Алхимичка выразительно пошевелила скрюченными пальцами перед носом Эды:

— Знаешь ли, чары годятся не только для того, чтобы набивать кошель золотом.

***

В лучах заходящего солнца баржа уверенно рассекала гладь Эмбеля. Для столь внушительного судна «Ориана» шла на диво проворно: её сдвоенный корпус чисто резал речную рябь, вспыхивавшую в сумерках мириадами осколков битого стекла.

Воздух заметно похолодел. И всё же Эда сидела на палубе, не отрывая взгляда от рычага водяных колёс: тот вращался сам по себе, повинуясь мерным толчкам чьей-то невидимой руки.

Колдовство, — шепнул бы суеверный люд.

Алхимия, — возразили бы знающие.

Ей и прежде доводилось сталкиваться с её бесчисленными мелкими проявлениями. Посеребрённые клинки Ордена; храмовые колокола, сами собой отбивавшие каждый час. Вещицы куда более скромные, укрытые от досужих глаз: игрушечный конёк странствующего резчика, умевший по-настоящему ржать; старуха в конце их улицы, врачевавшая почти любую хворь. Магия жила и здравствовала в Блэкбридже, однако за пределами Клуатра алхимиков её давным-давно вытеснили на самые задворки общества. Словно побирушку: все знают о её присутствии, но упорно отводят глаза, пока жизнь вокруг идёт своим чередом.

Магия даровала власть. Не потому ли она столь слепо благоговела перед мистером Ночью? Эда так ничтожно мало могла решать в собственной судьбе, в то время как для него рок был лишь податливой глиной в когтях. Существо, для которого гладкие зеркала служили дверями меж мирами, а тени набрасывались на плечи столь же легко, как дорожные плащи.

А затем в её жизни возник Кит. Могущественный, бесспорно — но столь же подверженный слабостям и ошибкам. И если отнять у них магию… велика ли на самом деле разница меж смертными и демонами?

Над бурлящей водой донеслись раскатистые голоса. Закоченевшая от сырости, Эда поднялась на ноги.

Русло Эмбеля здесь разливалось в широкую речную заводь. Вдоль обоих берегов теснились десятки канальных лодок и баркасов. Некоторые стояли борт о борт, выстроившись цепочками по три-четыре судна вглубь реки. На пологих травянистых склонах высились десятки стационарных факелов; казалось, всё ночное небо над этим полыхающим морем костров подёрнулось багровым заревом. Из глубоких ям для жарки мяса ввысь стлался жирный, густой дым, сквозь который робкими драгоценными камнями мерцали далёкие звёзды. На берегу толпился люд — звенел смех, сновали речники со снедью и тюками.