Робин расстегнула замочек своей золотой цепочки. Стоило кулону соскользнуть в её раскрытую ладонь, как воздух вокруг дрогнул и заструился зыбким маревом — в точности как знойная летняя дымка над раскалённым железом. Смуглая оливковая кожа Робин посерела, наливаясь базальтовой мглой. За её спиной плавно развернулся гибкий хвост с наконечником в виде пикового туза. Сквозь седые пряди пробились короткие, толстые рожки. А глаза вспыхнули чистейшим, ослепительным сиянием полированного червонного золота.

Эда судорожно вцепилась в локоть Кита, боясь, что ноги сию же секунду откажут ей. Под её пальцами демон мгновенно окаменел.

Они онемело уставились на неё.

— Ты…

— Да, — Робин застенчиво, почти смущённо провела кончиком пальца по заострённому краю своего уха: — Хоть я и не принимала сей лик уже очень давно.

Мысли в голове Эды взметнулись стаей перепуганных птиц. Все те бесчисленные разы, когда она изумлялась непостижимому алхимическому искусству Робин, её невозмутимой привычности к бесовской нечисти, тайным знаниям и этой тяжелой, властной, нечеловеческой ауре…

— Как? — Кит шагнул к ней, ошарашенно оглядывая с головы до пят: — Как я мог не почуять…

— Не казни себя, малец. Я же говорила: мои чары сработаны на славу. Природа не наделила меня сокрушительной мощью — уж точно не в той мере, коей кичится ваша спесивая знать, — однако в этом бренном мире из меня вышла вполне сносная алхимичка. Сей кулон действует ровно так же, как твоё Кольцо сокрытия. Он помогает мне без малейших усилий удерживать смертное обличье. Признаться, я была чертовски горда собой, когда завершила эту работу.

Эда затаила дыхание:

— Но… зачем? Зачем ты покинула Инфернус? Ты пряталась здесь, совсем как Кит?

Кит медленно кивнул:

— Я считал себя единственным беглецом.

Лицо Робин подёрнулось глубокой, щемящей грустью:

— Моя повесть — не из тех, коими стоит услаждать чужой слух. Всё, что вам надлежит знать: я не пряталась. И ты далеко не первый, кто потерял голову от любви к смертному существу, Кит’рат Анселлис. Моя Ориана почила много лет назад. Я с самого начала знала, что этот час пробьёт. Я лишь уповала на то, что нам позволят состариться рука об руку.

Ориана. Перед внутренним взором Эды предстала маленькая обшарпанная баржа с синими бортами. И тихое, полное затаённой боли предостережение, обронённое старухой на корме — предостережение, выстраданное собственной судьбой: «У демонов и смертных куда больше общего, чем те и другие готовы признать, но разделяющая вас пропасть неизмерима. Чтобы перешагнуть через неё, требуются… жертвы».

Сердце Эды сжалось от острой боли.

— Робин — это имя дала мне она, — продолжала демоница; голос её звучал глухо и нежно: — В честь своей любимой птицы-малиновки. Я отреклась от своего прежнего естества, дабы разделить с ней дни, дабы прожить короткий человеческий век. И случись всё вновь — поступила бы точно так же. Один-единственный день подле неё стоил тысячи бессмертных жизней. Впрочем, теперь ты и сам понимаешь это, Кит’рат.

Кит сжал ладонь Эды, переплетая свои пальцы с её пальцами:

— Ты предлагаешь… забрать эти пятьдесят лет себе? Чтобы… — голос его надломился от муки.

Эде до судорог захотелось притвориться глупой, сделать вид, будто смысл этих речей ускользает от неё. Но она всё понимала:

— Робин, нет. Ты не сделаешь этого!

— Разумеется, сделаю. — Робин прижала ладони к щекам Эды. Несмотря на отросшие когти, шершавые мозоли ощущались всё теми же: огрубевшая кожа мастерицы, годами вплетавшей великую магию в серую людскую обыденность. — Я слишком долго ждала часа, когда смогу воссоединиться с моей Орианой. Но я знала: она вовек не простила бы мне, наложи я на себя руки в приступе слепой тоски. Однако сей шаг… — Её губы тронула мягкая, потаённая улыбка: — Сдаётся мне, это она поймёт.

Эда забилась в панике:

— Нам… нам ведь не обязательно делать это прямо сейчас, правда?! У меня ещё есть немного времени! Мы отыщем иной путь, выследим другого демона…

— Кит’рат уже вполне доходчиво объяснил всю нелепость сей затеи. Не смей рисковать собственной жизнью ради старой бабы, сполна испившей свой век! Ты совершишь задуманное, Эда Шоу, здесь и сейчас — покуда моя решимость не обратилась в прах.

Голос Робин не дрогнул ни на единую ноту, однако её пальцы сжались на плечах Эды с такой отчаянной силой, словно демоница силилась устоять перед накатившим сокрушительным штормом.

Горло Эды перехватило судорогой. Захлёбываясь слезами, она бросилась в объятия Робин. Зачем? Почему за всё истинно чистое и прекрасное в этом мире приходится платить столь непомерную, кровавую цену?!

Демоница крепко прижала её к груди:

— Ну полно, полно, детка. Мой век уже сочтён, а твой — лишь занимается на востоке. И видит небо, на сей земле никто не заслужил этого рассвета больше тебя.

Эда не помнила родной матери. Ей ни разу в жизни не доводилось чувствовать тепло материнских рук, ни разу её не обнимала старшая женщина, способная наставить, защитить, укрыть от невзгод. Но здесь, в объятиях Робин, она подумала: материнская любовь должна ощущаться именно так.

— Спасибо тебе за всё, — прошептала она в плечо демоницы, глотая слёзы. — Спасибо тебе, Робин… За всё спасибо.