— Проследи, чтобы до заката духу его здесь не было.

Бен лишь одарил сестру долгим, тяжёлым взглядом, после чего скрылся в дверном проёме ризницы вслед за командиром.

И в единое мгновение она осталась одна.

Почти одна.

— Ты вернулся, — Эда замерла у самого подножия помоста. — Зачем?

Предзакатные золотые лучи пробились сквозь рваные тучи. Они широким потоком липового мёда текли сквозь распахнутые двери собора, ласково согревая её спину. Снаружи глухо доносился ровный гул досужих пересудов горожан, оттеснённых кордонами стражи за внешние ворота. Здесь же, под святыми сводами, стояла кристальная тишина.

Кит медленно шагнул в полосу солнечного света:

— Ты прекрасно знаешь зачем.

Сердце Эды сжалось от эха недавних насмешек мистера Ночи: «Ты же любишь её».

— Тогда зачем ты сбежал?

— Ровно по той же причине.

— Не говори со мной загадками! Ты думаешь, я упаду к твоим ногам? Не дождёшься. Ты бросил меня. И то, что ты вернулся, не отменяет твоего бегства!

— Я знаю. — Он подошёл ближе. Его глаза сияли, точно погребальные факелы, однако на лице читалась мука, невыносимо, до боли человеческая: — Я сбежал, ибо до смерти боялся сойтись лицом к лицу с Бейлионом — это чистая правда. Но куда сильнее меня перепугало то, как ты взмолилась об этой битве… Ведь в ту самую секунду я понял: ради тебя я пойду на это. Ради тебя. — Он жадно вглядывался в пряди её волос, в губы, в очертания щеки: — И я дал дёру. Ты была абсолютно права, мир’хан. Я жалкий трус.

Эда порывалась взять свои слова обратно, но он не позволил ей перебить его:

— А вернулся я потому, что осознал: на белом свете есть лишь одна вещь, которая страшнее встречи с Бейлионом. Это мир, в котором больше нет тебя. — Он шагнул вплотную, словно боясь, что она оттолкнёт его. Неотрывно глядя в её глаза: — Я тешил себя мыслью, будто знаю, каково это — любить. Ваши стихотворцы и комедианты исписали об этом целые горы бумаги. Но теперь я вижу: я в жизни никого не любил. По-настоящему. — Его брови мучительно дрогнули: — Так, как я люблю тебя.

Сердце Эды сначала сжалось, затем замерло и вдруг запело, рванувшись из темницы рёбер. Ей не следовало удивляться этим словам. Она читала эту истину в нежности его редких улыбок, в бездонной тоске его взгляда. Ощущала её в безумии его ласк и неистовой жажде каждого поцелуя. Но услышать это наяву, облечённым в слова, было чем-то совершенно иным.

— Ты любишь меня… — выдохнула она, словно в бреду.

В следующую секунду длинные пальцы Кита зарылись в её кудри, а большие пальцы бережно огладили ссадину у кромки волос. Он прижался своим лбом к её лбу:

— Презирай меня, если пожелаешь. Кляни моё имя, гони меня прочь — я уйду. Я исполню любое твоё повеление. Но знай, Эда Шоу, Сокрушительница Врат, Героиня Людского Рода: если то, что рвёт мне грудь, не есть любовь, я вовек не постигну смысла сего слова. Я… я буквально изнываю от того, как отчаянно жажду тебя. — Его ресницы, заметила Эда с замиранием сердца, блеснули влагой. Голос его сорвался: — Просто… я подумал, что ты должна знать.

Она поцеловала его.

То, как они ринулись навстречу друг другу, было исполнено сокрушительной, первобытной силы. Весь подлунный мир сузился до точек, где их плоть соприкасалась. Дыхание сбилось — частое, рваное, тяжёлое. Он всем телом прижал её к себе, судорожно вздрогнув, когда её руки обвили его шею. Его дурманящий запах накрыл её с головой — выдержанное вино и грозовой озон бури. Они дарили поцелуй за поцелуем в ожидающее, ненасытное тепло чужих губ — податливые, исступлённо жаждущие друг друга. Эда никогда не питала почтения к молитвам, но сейчас подумала: неужели именно это чувство Верные обретают в священном экстазе? Прекрасное ощущение сопричастности, всепоглощающую, пылающую преданность.

— Дурак, — выдохнула она, с трудом оторвавшись от его губ.

Его ладони властно сжались на её талии. Она ощутила перемену: он вновь перетёк в своё истинное обличье, и кончик витого рога коснулся её макушки:

— Бесспорно. Какому ещё кретину взбредёт в голову признаваться в любви среди крови и распоротых кишок? Клянусь, обычно я куда галантнее.

Эда звонко рассмеялась. Кит осклабился в ответ, обнажив оба острых клыка, и в уголках его глаз залегли лукавые морщинки. Он вновь поймал её нижнюю губу, целуя с такой сокрушительной страстью, что она буквально таяла в его руках, точно воск в пламени свечи. Но ровно в тот миг, когда пьянящее счастье готово было оторвать её от земли, Кит отстранился. Его улыбка сделалась крошечной, горькой — и до боли тоскливой.

Тревога ледяной иглой кольнула сердце:

— Что с тобой?

— Я говорил тебе однажды, что демоны ненасытны. Это правда. Я держал бы тебя подле себя целую вечность, будь моя воля. Если бы ты только позволила. — Голос его дрогнул, обнажив кровоточащую боль: — Но у тебя нет этой вечности.

Слова обожгли ледяной водой, вылитой за воротник: