— Это… это не важно. Что сделано, то сделано. Я сама умоляла тебя о Пакте, и случись всё вновь — поступила бы точно так же! Если мне осталось всего несколько лет… что ж, тогда это будут чертовски счастливые годы. Пока ты рядом со мной.

Его лицо лишь сильнее исказилось невыносимой мукой:

— Мне не нужна жизнь в мире, где нет тебя. Неужели ты всерьёз думаешь, будто я смогу снова стать счастливым, однажды познав, каково это — быть твоим? Зная, что это я самолично свёл тебя в безвременную могилу?!

— Кит…

— Не требуй от меня смотреть, как ты угасаешь.

— Я не понимаю тебя.

Он сделал шаг назад и поднял с каменного пола обронённый серебряный меч, осторожно касаясь лишь обмотанной кожей рукояти. Оружие сиротливо валялось меж скамей — тот самый клинок, который переломил в бешенстве мистер Ночь. Сталь была рассечена наискось под опасным, бритвенно-острым углом.

— Есть лишь один способ вернуть твои годы.

Он силой вложил рукоять в её онемевшие пальцы.

Догадка ударила подобно сухому раскату грома. Точно свирепый зимний шквал, выморозивший её до самого нутра костей. Эда судорожно стиснула холодную сталь, заворожённо, в неописуемом ужасе глядя, как Кит опускается перед ней на колени. Он взирал на неё снизу вверх с безграничной, неземной нежностью. Истинный проситель у ног своего божества.

Ей нестерпимо захотелось влепить ему пощёчину.

— Нет.

— Эда.

— Я сказала — нет! — Она с яростью швырнула обломок меча на плиты пола: — Как ты… как ты вообще посмел подумать… — Её колотила крупная, безудержная дрожь. Грудь ходила ходуном: — Ты требуешь, чтобы я убила тебя?!

— Да.

Эда буквально задыхалась от бешенства перед его невозмутимым спокойствием, перед этой тихой, непоколебимой уверенностью:

— И ты решил, будто я действительно способна на это?!

— Ты обязана.

— Нет!

— Обязана, Эда. — Он поймал её дрожащую ладонь: — Я отдаю жизнь по доброй воле.

— Заткнись! — Она с силой выдернула руку из его хватки: — Я прошла через всё это… через всю эту боль, грязь и муки не ради того, чтобы потерять тебя в самом конце! Да как ты смеешь?! Как у тебя только язык повернулся просить меня об этом?!

Кит пружинисто вскочил на ноги и с силой встряхнул её за плечи — ровно настолько, чтобы выбить воздух и заставить замолчать:

— У тебя нет выбора, упрямое ты, прекрасное создание! Неужели ты не понимаешь?! Если не погибну я — погибнешь ты! — Он смахнул мокрую дорожку с её щеки. Она снова плакала; казалось, когда-нибудь её слёзы заполнят целый океан: — Ты умрёшь, Эда. Не сегодня и не завтра, но очень скоро. Ты оставишь братьев оплакивать тебя… оставишь меня выть над твоей могилой! Не смей говорить, будто желаешь этой участи! Не смей говорить, будто готова сдаться без боя! Перед тобой распахнут целый мир, помнишь?!

Почему именно сейчас, когда это было нужнее всего на свете, его демонический эгоизм дал осечку?! «Ты никогда не познаешь, каково быть смертным, пока не научишься смотреть в лицо неминуемой смерти», — бросила она ему в доме охотника. Как же ей хотелось вырвать эти проклятые слова обратно!

— Ты обещал, что больше никогда меня не бросишь, — голос её надломился, затрепетал раненой птицей. Будь трусом, — безмолвно молили её глаза. Будь малодушным, бессердечным и эгоистичным чудовищем, если только это спасёт меня от необходимости сделать это!

— Одному из нас суждено уйти, что бы мы ни выбрали. Пощадить меня — значит обречь на участь во сто крат страшнее. Ты сама сказала: если мне не ради чего жить, я и так уже мёртв.

Эда уткнулась лицом в его шею, содрогаясь в неудержимых рыданиях. Сдержать эти слёзы было столь же невозможно, как остановить весенний паводок голыми руками:

— В-ва кеш дин, — задыхаясь, простонала она.

Слова, нашёптанные во тьме ночи, чей смысл открылся ей лишь сейчас.

Кит бережно обхватил её лицо ладонями. Заставил поднять глаза. Благоговейная любовь, сиявшая в его улыбке, была чище и святее всего, что смертные ваятели способны воплотить в камне:

— Как и я люблю тебя.

Пальцы Кита властно сомкнули её пальцы вокруг обломанной рукояти серебряного меча. А затем он прильнул к её губам — поцелуй этот был глубок, как морская пучина, и горяч, точно погребальный костёр. В нём она слышала всё то, чему не нашлось места в словах. «Я люблю тебя», — молило каждое исступлённое касание. «Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя».

Они замерли. Губы едва соприкасались. Он медленно отстранился:

— Всё хорошо, дорогая. Я приму смерть куда более богатым, чем мой старший брат смел даже мечтать… ибо кто-то вспомнит обо мне с любовью. — Голос его упал до едва слышного шёпота: — А подобное сокровище не выторговать ни за какие сокровища мира.