Он разворачивает меня к дому.

— Тебе не понравились женщины, которых я выбрал? — спрашивает, оглядываясь через плечо.

— Это территории Риццо. Ты забрал территории…

— И что? — перебивает он меня.

— Как что?!

Отец отвешивает мне пару пощёчин.

— Людовика хотела учиться в Америке, поэтому я дал её отцу разрешение. Он получит Нью-Йорк.

— У-учиться в Америке? Но с каких это пор?!

Отец засовывает руки в карманы и смотрит на меня с той привычной снисходительностью, которую я знаю всю жизнь. Заметный живот, брови густые и сходятся у корня носа.

— Теперь ты человек чести, Дамиано. Ты мой прямой преемник, ты это понимаешь?

— Да, но…

— Забудь о Людовике. Теперь она дочь подчинённого, — продолжает отец, снова обнимает меня за плечи и направляется к дому , как будто ничего не произошло, но для меня это не так. Его слова звучат во мне, как мрачный гул землетрясения.

— Сальваторе… Он один из…

— Четверо, Дамиано, ты правильно сказал. Нас теперь четверо, и ты, мой сын, чертовски выше его по рангу , так что убери с лица это раздражающее выражение недоумения и будь благодарен за то, что я сделал. — Он оставляет меня у фонтана; на пороге дома мать смотрит на нас, скрестив руки на груди. Слова застряли у неё в горле.

Я смотрю на землю, затем на ворота.

— Ты войдёшь или планируешь остаться здесь на весь праздник? — спрашивает мать.

Расслабив плечи и положив руки на бёдра, медленно иду к ним.

— Как он сделал? — спрашиваю я.

— Что?

— Папа.

— И ты спрашиваешь меня?

Да, какие вопросы я задаю.

Как в тумане иду в свою комнату , закрываю дверь, плюхаюсь на кровать и сижу так, не зная, что и думать.

Мой отец, Дон Розарио Греко, я не знаю, когда и как ему это удалось, — вытеснил одного из «Пятёрки», превратив его в простого подчинённого. Сальваторе Риццо, — кошмар, который преследовал меня в детских снах, с сегодняшнего дня — мой подчинённый. Человек, которым я командую. И тут мне вспоминаются слова Людовики.

«Ты мне противен.

Ты грязный предатель. Никогда больше не хочу тебя видеть.

Лучше бы я тебя никогда не встречала».

Я резко вскакиваю и начинаю ходить по комнате взад-вперёд. Наверное, она подумала, что это моя вина. Наверное, решила, что это я отнял территории у её отца. Я зажигаю сигарету , смотрю на оливковые деревья за окном, и чем больше думаю, тем больше злюсь.

Она выросла в этой среде и не знает , что такие вещи происходят? Она не знает , что её отец, прежде чем стать одним из пятёрки, убил столько людей, что хватило бы на целое грёбаное кладбище? По какой, чёрт возьми, причине, вина моя?

«Лучше бы я тебя никогда не встречала».

Меня захлёстывает гнев от её слов, и я кусаю внутреннюю сторону. Перед глазами вновь встают её покрасневшие глаза, раненый взгляд, плечи, которые издалека заметно дрожали. Я начинаю бить кулаками по столу .

— По какой, чёрт возьми, причине это должна быть моя вина?! — кричу я в пустой сад. — По какой, бл*дь, причине это моя вина, Людовика?!

Я делаю вдох, костяшки пальцев горят, меня охватывает сильная тошнота.

— Иди на х*й, — шиплю я. — Да пошла ты!

 

Глава 31

Людовика

Тяну за собой чемодан на колёсиках, устремив безжизненный взгляд за открытую дверь виллы. Моё сердце уже слишком давно не бьётся. Я завяла, как цветы, срезанные со стеблей, и теперь от меня осталась лишь куча лжи, сложенная словно дрова, готовые к сжиганию. Горе, которое нужно пережить. Пустоту , которую нужно заполнить.

«Дыши».

Уверенным шагом ко мне подходит Дамиано, не говоря ни слова, забирает чемодан и направляется к припаркованной машине. Чувствую, как его гнев пробегает по моей коже, вызывая дрожь. Со вчерашнего дня мы не поднимали тему моего переезда, как не говорили и о вилле «Мафальда». Я заперлась в оглушительной тишине, от которой всё ощущается болезненно. Рядом мне нужен был только Сет. Он, его мягкая шерсть, его понимающие глаза, интеллект, сравнимый с человеческим. При лунном свете я доверилась псу, рассказала о своих самых тёмных переживаниях, самых сокровенных страхах, самых жестоких тревогах, а затем, пока он лежал рядом на кровати, я так и заснула в одежде. Со слезами на щеках и чувством неполноценности в груди.

Тошнота.

Кармела наклоняется ко мне, касаясь рукой.

— Итак, вы уезжаете, — тихо говорит она.

— Кармела…

Застенчиво улыбаясь, она подносит пластиковый контейнер ближе к моему носу .

— Я позволила себе приготовить для вас. Знаю, они вам нравятся.

— Что это? — спрашиваю я.

— Панелле.

Кармела смотрит на меня так, будто делает это в последний раз.

— Тебе не стоило так беспокоиться.

Она машет рукой в воздухе, словно отгоняя муху .

— Никакого беспокойства. Для вас в удовольствие.