Он осматривает меня, затем после долгой паузы, подходит ко мне и, не давая сказать ни слова, поднимает меня на руки.

— Я могу сделать всё что угодно. Могу убить Вито, заставив перед этим страдать, или могу сделать так, чтобы ты не вернулась домой в таком состоянии, и именно это я сейчас и собираюсь сделать.

Он несёт меня на руках, и на этом коротком пути я прижимаюсь лбом к его шее. Одежда Дамиано пахнет чистотой, в аромате парфюма присутствуют одновременно древесные и солёные ноты. Запах, который я узнаю среди миллионов.

— Не убивай его, пожалуйста, — шепчу я.

— Никто не смеет издеваться над Греко, Людовика, даже он.

Мы заходим в комнату , где Дамиано усаживает меня на небольшой диван красного цвета, затем зовёт одного из своих людей, что остались в коридоре.

— Принеси воду и полотенца, — приказывает он. Дамиано наклоняется передо мной, откидывая мои волосы с лица.

— Значит, ты был не с женщиной? — шепчу я.

— Опять эта история? Твою мать, когда ты прекратишь с этой хернёй?!

Меня пробирает дрожь, он снимает пиджак и накидывает мне на плечи; в этот момент приносят воду и полотенце.

— Выпей, почувствуешь себя лучше.

Он передаёт мне полный стакан, затем встаёт и подходит к одному из своих людей в коридоре. Я вижу , как Дамиано говорит , жестикулируя; затем они оба поворачиваются ко мне. Мужчина кивает, прежде чем исчезнуть за дверью.

— Что дальше? — спрашиваю я, как только Дамиано снова подходит ко мне.

— Ничего, что ты захочешь узнать.

Он берёт полотенце, смачивает его водой и вытирает моё лицо, пока я теряюсь в нём.

«Почему я всё ещё так сильно тебя люблю?»

— Собрание закончилось?

— Нет .

Я сглатываю, он смотрит на меня.

— Ты собираешься убить и меня?

Ему требуется мгновение, чтобы ответить.

— Нет . — Он берёт мою руку , поворачивает тыльной стороной вверх. Мы так близки, так одиноки… — Ви.

— Да?

— Какая вилла? — спрашивает он.

Глаза наполняются слезами, сердце замирает.

— Босс, машина снаружи, — прерывает момент один из его людей. Дамиано кивает, помогает мне встать, но на его лице по-прежнему читается беспокойство.

— Винченцо останется у твоей двери на всю ночь. Скажи ему всё, что тебе понадобится. Я задержусь.

Я сжимаю губы, сдерживая слёзы.

— Не убивай его, пожалуйста, сделай это для меня.

— Я не могу , Людовика.

— Ты можешь. Ты сказал, что тебе всё позволено.

— Но не это.

Я прижимаюсь к его пиджаку, уткнувшись носом в ткань, и снова плачу , к чёрту меня.

— Я верну пиджак тебе завтра, хорошо? — спрашиваю я искажённым голосом.

— Конечно.

Опустив голову , я поворачиваюсь к мужчине, ожидающему меня в конце коридора, и иду к нему .

— Ви, — зовёт меня Дамиано.

— Да?

Он обдумывает, что сказать, сжимая кулаки. Дамиано медлит , и это первый раз, когда он так делает.

— Возьми Сета с собой в свою комнату , — говорит он, но я вижу в его глазах что-то другое. Что-то другое, что перекликается с моими собственными мыслями, моими собственными эмоциями.

«Почему я всё ещё так сильно тебя люблю?»

Глава 28 Дамиано

 

В памяти существуют места, способные сделать настоящее лучше, более терпимым для жизни. Эти пространства, эти застывшие во времени пузырьки, по общепринятому соглашению называются воспоминаниями. Для меня же они гораздо больше, чем просто слово. Память — не даёт забыть о том, кто ты и откуда родом, помогает чувствовать глубокую связь с кем-то или служит напоминанием, чтобы не повторять уже совершённых ошибок. В этом конкретном случае, когда погружаю ноги во влажную от ночи землю и продвигаюсь при свете фонаря, всплывает лишь одно воспоминание: поле, два ножа в руках, мы с Вито низко пригнувшись, пробираемся между рядами, чтобы украсть у соседа спелый виноград. На моих коленях ссадины, и его руки — тонкие, как травинки.

Мы с ним всегда чувствовали себя взрослее, чем были на самом деле.

— Виной тому то, что вы видите! — говорила его мать, но, по правде говоря, взрослые нас никуда не брали. Мы вдыхали атмосферу преступного мира и пороха, но нам приходилось ждать, пока мы не станем мужчинами, чтобы взять в руки первое оружие или пойти на собрания.

Табличка «проезд воспрещён» в конце улицы до сих пор выглядит как решето. В детстве мы любили метать в неё камни из рогаток, а потом, когда всё изменилось, стали стрелять пулями.

Так устроен этот мир. Детство и юность для таких, как мы, длятся недолго. Время, необходимое, чтобы сделать грёбаный вдох, и вот ты уже направляешь пистолет на лоб парня, с которым вырос. И вместе с неопытностью, гонками в город на раздолбанных велосипедах и кожей, вечно высушенной солнцем, ты теряешь свою истинную природу, искреннюю улыбку , древнюю связь. Доверие.

В кармане вибрирует телефон, и, вздохнув, я достаю его. Сообщение.