Я внимательно наблюдаю за ней, как она делает вдох после каждого гребка, и вспоминаю наши долгие заплывы, её руки, ищущие меня под водой, её ноги, обвивающие мою талию. Я сжимаю кулаки, размышляю, что делать, а потом, как идиот, ныряю. Вито многое мог бы возразить, но мне всё равно. Мне нужна моя чёртова доза жизни. На сегодня оставим босса на берегу.

За пару гребков я добираюсь до Людовики, и она осыпает меня оскорблениями, едва завидев. Она в ярости бросается ко мне, кладёт руки мне на плечи и пытается утащить меня под воду .

— Я должна была догадаться, что ты так сделаешь!

Обнимаю Людовику за талию; она пытается вырваться, но я сильнее. Держу её крепко, её лицо совсем близко к моему , волны несут нас к берегу .

— Ты боялась рыб, помнишь? — спрашиваю я.

— Это твоя вина, и те истории, которые ты мне рассказывал.

Я улыбаюсь.

— Они были полезны. Ты всё время искала меня в воде.

— Ты мудак с самого детства, — перебивает она.

— И всё же тебе нравилось.

— Что? Когда ты тайком трогал мои ноги и тут же кричал: «Акула! Акула!»? Это было ужасное лето.

— Ты удирала как сумасшедшая, — смеюсь я.

Она смотрит на меня снисходительно.

— До сих пор не понимаю, что в этом смешного.

— Ну , твоё лицо! Ты становилась белой как полотно.

— Как мило, что ты вспомнил об этом…

Я отпускаю её, и мы плывём рядом.

— Но теперь я больше в это не верю, — уточняет она.

— В акул?

— Нет , тебя.

Она смотрит на меня несколько секунд, а затем спокойно плывёт к рифу . Я молча следую за ней, брошенный ею меч воткнулся мне прямо в грудь. Больно и обжигает.

Я добираюсь до выступающих из воды скал, подтягиваюсь и вскоре оказываюсь на туфовом плато. Людовика сидит на валуне, греясь на солнце, затем, прикрыв глаза от света, смотрит вверх.

— Сколько их там? Семь тысяч? — спрашивает, фыркая.

Я поднимаю взгляд на вершину скалы и вижу двух мужчин, осматривающих окрестности.

— Всего десять, ничего особенного.

— Ненавижу это, — говорит она, вставая и направляясь к карьеру.

— А ты думала, что я приеду сюда без своих?

Она останавливается и стреляет ярко-зелёным взглядом.

— Тебе бы это дорого стоило?

— Да, если на кону твоя жизнь.

— Теперь ты обо мне беспокоишься? Ещё вчера ты хотел отправить меня в Нью-Йорк. — Она входит в карьер, и я следую за ней.

— Я человек слова, Людовика.

— Знаешь, что сделаю с твоим словом? — Эта фраза эхом разносится в пространстве, где мы останавливаемся, словно ещё больше подчёркивая наше несогласие.

— Но тебя должно это волновать, — бормочу я.

Людовика скрещивает руки на груди, поворачивается ко мне спиной и смотрит на совершенно конкретное место на стене, то самое, на которое сейчас смотрю и я. Мой желудок сжимается до размеров арахиса, а в груди что-то, наконец, трескается.

— Они всё ещё там, — шепчет она, подходя к разрушающейся стене.

Ви поднимает руку и двумя пальцами проводит по контуру наших инициалов, которые я вырезал кончиком ключа много лет назад.

Я останавливаюсь позади неё, воспоминания о том дне свежи в моей памяти. Это был последний раз, когда мы были вместе. Последний раз, когда мы любили друг друга. Возможно, именно поэтому я привёз её сюда. А может, и нет.

Людовика поворачивается, смотрит на меня долгим взглядом, затем неуверенным шагом приближается, останавливаясь меньше чем в полуметре от меня. И мне хочется сказать ей тысячу вещей, но я молчу, потому что говорить сейчас бессмысленно. Я поднимаю руку , двумя пальцами касаюсь её плеча, и, не спрашивая меня, она сокращает расстояние между нами, пока не прижимается лбом к моей груди. Мы стоим так неопределённое время, не соприкасаясь, близкие, как, возможно, никогда прежде. Я вдыхаю аромат её волос и кожи, которые напоминают мне о том, кем мы были, и, прежде чем успеваю себя отговорить, беру её за подбородок, поднимаю лицо, чтобы раствориться в её полных слёз глазах.

— Куда мы делись, а? — шепчет она.

Смахиваю ей слезу большим пальцем, рисуя линию до её губ.

— Вот , мы здесь, Ви.

— Мы лишь тень того, кем мы были.

Я чувствую, как её тело прижимается к моему, её грудь упирается мне в торс.

— Мы то, чего хотела жизнь.

Я обнимаю Ви за бёдра, прижимая ближе.

— Нет , мы остатки того, кем мы хотели быть.

Я опускаю голову , её губы — древний зов, который пленяет меня.

— Мы не остатки, мы результат нашего выбора.

Её руки на моей груди, мои — на её спине.

— Мудрая версия тебя почти невыносима.

Я дарю ей полуулыбку .

— Почти.

Людовика улыбается, её губы всего в миллиметре от моих. Её дыхание на моём лице, моя рука в её волосах.