Машина мчится по дорогам в обрамлении оливковых рощ, музыка аккомпанирует нашему дыханию, а тысячи невысказанных слов остаются запертыми над нами в плотной паутине страхов — моих — и высокомерия — его.

Я сглатываю, мой взгляд падает на татуировки на его руках, в частности, на хвост змеи, который гордо извивается по предплечью и заканчивается под футболкой. Я сжимаю руку в кулак, чтобы сдержать желание прикоснуться к нему . Смотрю в окно, наблюдаю за домами и деревьями.

Впервые с тех пор, как я здесь, мы едем в машине одни. Мне в голову приходят тысячи воспоминаний о том, как мы притворялись взрослыми, о его руке на моей ноге, пока он делал вид, что везёт меня неизвестно куда, о моём быстро бьющемся сердце, а потом его поцелуи, откинутое сиденье, густые ветви инжира, насыщенный аромат лета, нашего времени года. Я кусаю нижнюю губу , сосредотачиваюсь на словах песни, которая звучит из динамиков. Я уже слышала эту композицию, но не могу вспомнить название группы или исполнителя.

— Кто поёт? — спрашиваю я едва слышным шёпотом.

— Måneskin, — отвечает он.

Смотрю на его гордый профиль, прямой нос, длинные волосы, падающие на лоб, и думаю, что хотела бы снова провести по ним пальцами и целовать — снова и снова, — потому что, несмотря ни на что, моя потребность в Дамиано — это проклятая необходимость, которую я не могу утолить.

— Как она называется? — спрашиваю я, как будто знание названия этой песни может вытащить меня из эмоциональной бездны, в которую попала.

Он смотрит на меня долю секунды, затем его глаза скользят по моим обнажённым ногам, прежде чем вернуться на дорогу .

— Valentine, и в следующий раз, Людовика, одевайся, твою мать.

— Я одета, и мне нравится эта песня.

— Ты не одета, ты голая.

— Ну , ты должен быть доволен.

Дамиано тут же бросает на меня пронизывающий взгляд.

— Доволен? Я не делюсь своими вещами.

— Так я твоя вещь? — обижаюсь я.

— Именно.

— Бедный мечтатель, — бросаю ему вызов, слегка раздвигая ноги и отворачиваясь к окну. — Ты ещё не понял, что я не твоя?

Он останавливает машину на обочине дороги, и у меня пересыхает во рту . Почему всегда так?

— Не понял, — опасно бормочет он, и я вздрагиваю, но не от холода. Поворачиваюсь и долго смотрю на него, подбирая нужные слова.

— Я не твоя, — повторяю я. Хорошо, что я искала нужные слова...

Дамиано не отвечает, но протягивает ко мне руку, касается моей ноги двумя пальцами, а затем его глаза встречается с моими. Я вздрагиваю.

— Ты боишься меня? — спрашивает он, придвигаясь ближе.

— Нет , — говорю я, но вру и знаю, что он это знает.

Я боюсь не Дамиано как человека, я боюсь роли, которую он воплощает.

Улыбку, которую он мне дарит , можно причислить к семи чудесам света. Она разбивает меня вдребезги, уничтожает навсегда. Как он может быть таким сексуальным? Как Дамиано может зажигать меня по своему желанию, словно я фитиль, а он — пламя?

— Жаль, — говорит он, — всё было бы гораздо интереснее.

— Ты придурок, — отвечаю я.

— Знаю.

Замечаю, как что-то приближается к машине, и, фокусируя взгляд, вижу две фигуры. Словно сумасшедшая и коварная, как змея, кладу руки Дамиано на плечи и наклоняюсь к нему , почти целуя.

— У тебя гости, — шепчу ему в губы, и через секунду слышу стук. Горжусь, чертовски горжусь собой, потому что снаружи, на солнце, стоят два карабинера. Я возвращаюсь на своё место, с удовлетворением глядя на него, и он, не затягивая, открывает окно. Офицер наклоняется, смотрит на него, затем на меня.

— Здравствуйте, что-то не так? — спрашивает Дамиано.

— Я же говорил, это он! — вмешивается другой офицер. — Простите, синьор Греко, коллега новенький, он увидел, как остановилась машина, и…

— Привет, Стефано, — приветствует Дамиано офицера, и я кусаю внутреннюю сторону щеки. Правило номер один для мафиози: давать взятки полиции.

«Ты выросла в этом дерьме, Людовика, как ты могла подумать, что у него всё иначе?»

— Как твоя мать? — спрашивает Дамиано.

— Хорошо, синьор, ещё раз спасибо за то, что вы сделали.

— Она оправилась после операции? Сколько времени прошло?

— Три месяца. Врачи довольны, и всё благодаря вам.

— Всегда пожалуйста, Стефано, ты же знаешь, я рядом, если понадоблюсь, — говорит он, затем смотрит на другого парня в форме. — Как тебя зовут?

— Лука, синьор.

Дамиано кивает.

— Как давно ты здесь?

— Несколько дней.

— Хорошо, Стефано объяснит тебе, что делать, — добавляет Дамиано, затем вежливо прощается, и через несколько секунд поднимает стекло.

— Ты думала, меня арестуют? — Он заводит двигатель, съезжает на дорогу и с улыбкой смотрит на меня. — Парковки в неположенном месте недостаточно, чтобы отправить меня в тюрьму , Людовика, ты же должна это понимать.

— Что было у матери того полицейского?

— Рак.

— Ах.